У обороны есть стадия, на которой командующему больше не нужна схема, впрочем, как и сам командующий: всё его войско целиком видно из любой точки помещения. Мы дошли до этой стадии, и гордиться тут было нечем.

Зал был велик, а нас в нём осталось мало. Меньше сотни, считая всех; я и не пересчитывал — такие цифры опыт сообщает сразу и оптом. Половина — раненые или без брони, мундиры и ливреи вперемешку с ратниками. Гвардейцы делили последние магазины по-братски, то есть поровну и не глядя друг другу в глаза. Дворяне разбирали трофейные стволы со сдержанным интересом людей, которым случалось держать чужое оружие. Санитаров у меня не осталось — остались те, кто умел затянуть жгут, и те, на ком его затягивали.

Всё тяжёлое, что дом ещё мог нам одолжить, легло поперёк зала второй линией. За колоннами встали стрелки. Раненых, способных стрелять, я посадил у перегородки, наказав беречь выстрелы и себя — именно в этом порядке.

— Работаем парами, — говорил я, проходя вдоль позиций. — В свалке держаться своего. В героях у нас недостатка нет, в живых — уже намечается, поэтому героизм исключительно по моей команде.

Смешка не вышло. Вышло короткое общее движение вполголоса, и этого хватило: юмор на войне не обязан быть смешным — он обязан быть вовремя.

Командир гвардейской группы, выведенной из руин, встал со своими на левом фланге. Выглядели они так, будто держать безнадёжные направления их фамильное ремесло, и разубеждать их никто не собирался.

— Мы готовы, господин контр-адмирал. Фланг удержим, пока будет чем.

— Знаю, — сказал я. — По этому пункту расхождений у нас с вами ещё не случалось.

Из анфилады не доносилось ни выстрела. Тишина стояла деловитая: за ней переставляли, подтаскивали, готовились. Я знал этот звук отсутствия звука — так молчит противник, который всё уже решил и теперь лишь сверяет решение с исполнителями.

— Идут? — вполголоса спросил молодой дворянин у крайней колонны. Ствол он держал правильно, а вот голос пока ломался.

— Придут, — ответил я. — Причём без объявления. А ещё говорят, будто в Порте чтут церемонии.

Ответ пришёл раньше, чем я рассчитывал. Двери нам вынесли направленным зарядом — глухо, одним слитным толчком, и створы вместе с завалом, который мы городили, влетели внутрь, кувыркаясь. Меня качнуло за колонну горячей волной, по полу веером прошла щепа, в ушах встал ровный звон. Старый знакомый; за эти сутки мы с ним почти породнились.

В проём, ещё дымящийся, ринулись янычары.

Шли они, как я и ждал: плотно, молча, перекатами, прямо через собственных упавших. Ни одного штурмовика первого министра среди чёрной брони — последний штурм османы не уступали никому. Славы захотели, надо полагать. У нас на этот счёт имелось особое мнение, и зал изложил его в упор, с трёх направлений сразу.

Головные осели у самого пролома: на такой дистанции не промахивался никто. Не особо помогло. За упавшими вставали следующие, за следующими — новые, и пролом работал, как шлюз в половодье: сколько ни вычерпывай, уровень растёт. Их были сотни. Слово «полчища» я всю службу считал принадлежностью сводок с перепуганным автором; выяснилось — бывает и репортаж с натуры.

— Вторая линия, по готовности! — крикнул я, меняя магазин. Предпоследний. — Раненым не вставать!

Грохот набрался до краёв в первую же минуту. Рикошеты выли между колоннами и грызли камень; ответный огонь от пролома шёл валом, без выцеливания — им не требовалось попасть в кого-то отдельного, им требовалось прижать всех разом. Это у них получалось. Гвардейцы работали короткими, по забралам и сочленениям. Дворяне стреляли, как на номерах, с выдержкой, и каждый их выстрел обходился кому-то в чёрном очень дорого. У соседней колонны осел гвардеец — молча, как заканчивают смену. Двое в ливреях утащили его за завал; к стволу вернулся один.

Сухие щелчки пустых магазинов пошли по залу чаще выстрелов. Я расстрелял последний по щитам у пролома и в наступившей лично для меня тишине услышал, как то же самое делается по всему залу. Стрелковый бой в упор вообще короток по своей природе: в нём быстро заканчиваются либо стрелки, либо патроны.

Несколько секунд и дистанция сократилась до критической.

О рукопашной в исполнении янычар я знал не понаслышке.

Ятаганы они вытащили на ходу, не ломая шага, вдоль строя разом встали косые плазменные росчерки. Строй докатился до нашей мебельной линии и не стал её штурмовать: он её снёс, вместе с частью тех, кто за ней стоял. Дальше зал перестал делиться на их сторону и нашу.

Контр-адмиралу в свалке положено руководить. Руководил я прикладом и штыком и, смею думать, небесталанно. Рядом дрались гвардейцы левого фланга: пары держались, уступали друг другу удар, принимали клинки на цевьё — по науке, которую они только за эти сутки сдали экстерном дважды. Я успел отметить, что янычары работают не как обычно — без замаха и без злости, экономно, как молотят зерно, и что на каждого нашего их приходится трое, причём очередь за их спинами не убывает.

Дворян сломали первыми — тех, кто без брони. Сбивали щитами, наваливались, выкручивали оружие; кого-то, ещё огрызавшегося, накрывали втроём и прижимали к полу. Падающих не всегда добивали — где успевали, там глушили и обезоруживали. За всю операцию этот противник не взял ни одного пленного, потому что никто не давался. Сейчас было можно: у людей заканчивалось не мужество, а силы. Брали в плен, потому, как видели по одежде и оружию, что перед ними высокопоставленный человек, за которого впоследствии можно получить хороший выкуп…

Молодого дворянина от крайней колонны я нашёл взглядом один раз: он бил из-под опрокинутой столешницы, коротко и грамотно, и голос у него к тому времени был уже в полном порядке. Второй раз найти его я не смог. У командира гвардейской группы, чью фамилию мне съел залп, оставалось трое; они держали угол вчетвером и отдавали его последними, шаг за шагом, будто по приказу, которого никто не отдавал. Я видел эти шаги поверх чужих плеч…

Клинок пришёл слева и снизу, и нашёл стык под нагрудной плитой. Бок обожгло — ещё не болью, пока лишь известием о ней. Хозяина клинка снял выстрелом в упор кто-то из моих; поблагодарить я не успел. Второй удар пришёлся в сочленение бедра, и нога сложилась сама, без консультаций со мной. Я встал на колено — со стороны, вероятно, это выглядело почти церемониально.

Клинок сабли выскочил из ножен раньше, чем я решил её доставать: рука помнила.

Плазменное лезвие в тесноте — довод, против которого у пехоты возражений нет. Первый янычар напоролся на выпад сам, с разгона. Второго я достал поперёк, на развороте корпуса — ратник простил мне ногу и доработал за неё. Третий успел подставить ятаган; от сшибки лезвий плеснуло белым, и добрал я его снизу, из положения, которого нет в наставлениях, потому что для наставлений оно слишком некрасивое. Вокруг очистился круг: в любой свалке очищается место вокруг человека, которому нечего терять и есть чем резать броню.

Круг постоял пустым секунды три. Потом сомкнулся стволами и штыками, направленными в мою сторону.

Янычары не лезли — стояли и держали меня в прицелах, а свалка за их спинами дораспадалась на очаги. У колонн прижимали и добивали последних гвардейцев. Вязали дворян. Глушили тех, кто не отдавал оружия. Бой заканчивался: мои люди, моя оборона, моя война — всё заканчивалось одновременно, и сделать с этим я уже ничего не мог.

Мысль о том, что здесь закончится и моя жизнь, пришла буднично, как входящее сообщение. Возражений не нашлось, нашлись лишь два утешения. Первое звали Генрих Христофорович. Приказ у генерала был прост и оговорок не содержал: увести государя вниз — уговором, хитростью, силой, если заартачится. Спорить с Борисевичем, исполняющим поручение, не удавалось людям и покрепче восьмилетнего мальчика. Значит, дальше будут: тоннель, платформа, двадцать два километра темноты — и на том конце живой император. Что ж, ради одной этой строки в итоговом балансе не жалко всего остального.

Второе утешение я позволил себе на один вдох, не дольше. Настасья Николаевна, находится «в безопасном месте», по словам Гинце; Густав Адольфович скуп на подробности, как казначейство на выплаты, но врать о ней ему было незачем. Перед смертью человек сам выбирает, во что верить, я выбрал поверить Гинце. О таком повороте моей биографии стоило бы сообщить ему лично. Жаль, случая не представится.

Кончилось всё предсказуемо: удар щитом сбоку, по руке. Кисть онемела, сабля прочертила по полу гаснущую дугу и умерла где-то под ногами чужого солдата. Меня не тронули — только добавили стволов перед лицом, чтобы не дёргался.

В одно мгновение строй передо мной расступился без команды, их командира я узнал по этому раньше, чем увидел его самого.

Он подошёл и поднял забрало. Лицо оказалось немолодым и сухим. Он навис надо мной и разглядывал сверху вниз без торжества и без любопытства, как сверяют объект с описью.

— Контр-адмирал Васильков, — сказал он. Транслятор в горловом креплении разговаривал за него ровно и бесцветно. Удобная вещь для людей, которым нечего вложить в голос.

— Не стану представляться: вы, вижу, справились сами, — ответил я. Внутри бронескафа в ноге при каждом движении хлюпало, поэтому я решил не двигаться. Пустячок, для экономии сил.

— Где мальчишка?

— Мальчишка? — Я честно подумал. — Не припомню. Прислуга в этом доме солидного возраста, извольте убедиться лично.

— Император, где?

— Ах, Его Величество. — Я улыбнулся настолько ласково, насколько позволяла разбитая о забрало шлема губа. — Буквально разминулись, полковник. Впрочем, государь сегодня не принимает. Оставьте прошение об аудиенции, вам непременно ответят. Сроков не обещаю: желающих его видеть нынче много, а после сегодняшнего станет ещё больше.

Полковник смотрел на меня не мигая. Он не злился — подозреваю, эту опцию ему не установили за ненадобностью.

— Резиденция наша. Вы купили час. Чем расплатились — оглянитесь.

— Оглядывался уже, — кивнул я. — И вам советую, у вас вид на зал лучше.

Кто-то из его людей шевельнулся у меня за спиной — то ли от моего тона, то ли от моей позы, недостаточно почтительной для человека на одном колене. Полковник остановил его, не оборачиваясь, движением двух пальцев. Порядок в этом строю держался такими вот движениями, и в другой день я бы даже позавидовал.

Издевался я не от храбрости и не от отчаяния — от чистой совести. Каждое слово было правдой, а лучшая её часть полковнику не полагалась: мальчик был уже далеко, глубоко и не здесь. Большего мне от этого дня уже не требовалось.

И тут я услышал знакомый до боли бас.

Спутать его было не с чем: этим голосом семьдесят лет травили несмешные анекдоты, произносили тосты и распекали интендантов, и стены слушались его наравне с людьми. Генерал-губернатор Борисевич шёл в атаку.

— Прочь от дверей, господа османы! — гремело на весь зал. — Здесь не принимают!

Перегородка у дальней стены распахнулась дверью, которой не значилось ни на одном плане, и из проёма ударили гвардейцы охраны государя — те несколько человек, что не отходили от него никогда и ни при каких обстоятельствах. Впереди, перекрывая рёвом стрельбу, нёсся Генрих Христофорович: без брони, в мятом мундире, с винтовкой наперевес. Ближних янычар качнуло, похоже, самим фактом его существования.

Внутри у меня оборвалось, и вовсе не от радости. Если генерал здесь, наверху, то его поручение там, внизу… Додумать я не успел.

Я увидел сам.

В проёме той самой двери стоял Иван Константинович.

Без брони. В парадном мундире с золотыми эполетами — хрупкий, почти игрушечный на фоне тёмного проёма, аккуратный, как с портрета. По обе стороны от него стояли Алекс-1 и Алекс-2. Их боевые характеристики я знал не из рекламных заверений создателя. Тем не менее, сейчас мне стало страшно по-настоящему. Их всего двое. Янычар в зале сотни. Бывают задачи, которые не решаются никакими характеристиками.

Ужас — слово, которым я не разбрасываюсь. Целый день космического сражения на орбите, а затем, штурма не выжал его из меня ни капли. Мальчик в дверном проёме справился за одно мгновение.

Оказалось, все остальные тоже умеют удивляться. На один вдох зал остановился весь: наши, чужие, стволы, штыки, ятаганы.

Иван был спокоен. Он обвёл замерший зал глазами, так обводят собравшихся гостей, и отыскал полковника. Улыбнулся ему.

— Вы хотели меня видеть?