Пыль была лучшим моим союзником и единственным, которого прислал противник. Машины у разрушенного здания били в упор и сами же завесили полнеба каменной взвесью; вечернее солнце сквозь неё висело тусклой медной монетой, а всё, что двигалось по земле ниже пояса, не различалось совсем. Примерно на таком расстоянии от земли мы и двигались.

От главного корпуса до руин мы добирались минут десять: воронками, дренажной канавой, через то, что осталось от оранжереи, где ещё вчера всерьёз решали судьбу орхидей. Орхидеи вопрос решили без нас. Отряд шёл след в след — полтора десятка добровольцев-дворян, лёгких, злых и без брони, и четверо в ратниках, включая меня. Связок инженерных мин на магнитных плитах у нас было четыре. По числу машин. Вся наша артиллерия, весь резерв главного командования и весь план в одном исполнении.

Шестерых стрелков с лучшими стволами я отправил по пути в развалины у аллеи. Планировать отход раньше атаки — это не пессимизм.

Контр-адмиралу не положено ползать по-пластунски со связкой мин на горбу. В уставах об этом ни слова — не потому, что разрешено, а потому, что никому не пришло в голову запрещать очевидное. Но ратников в отряде было четыре, дальше всех связку бросает усиленный привод, а посылать людей туда, куда не готов ползти сам, я разучился ещё лейтенантом — и переучиваться на «старости лет» не видел смысла. Гинце, выслушав замысел, впервые на моей памяти отказался произносить вероятность вслух. Я оценил деликатность. Государю доложили, что командующий проводит контратаку; слово «лично» в докладе не прозвучало — я проверял лично.

Связки собирал арсенальный унтер: двадцать килограммов на магнитной плите, ручка для броска, активатор с четырёхсекундной задержкой. На вопрос, надёжна ли задержка, унтер ответил, что жалоб пока не поступало. Юмор в арсеналах специфический, зато отпускается без ограничений. Я приказал перевести активаторы в ручной режим…

Крайняя машина стояла к нам кормой, практически по колено в битом камне. Вблизи паук оказался ещё больше, чем в оптике: брюхо нависало над завалом в двух метрах, от накопителей тянуло жаром, как от открытой топки, и при каждом залпе весь корпус коротко вздрагивал, а вместе с ним вздрагивал завал, я и мои зубы — даже сквозь броню. Наводчикам не было дела до земли под собой: земля под собой числилась у них зачищенной. Камера моего шлема шла трансляцией на три группы, расползшиеся под пылью к трём остальным машинам. Я дождался очередного залпа, чтобы голос ушёл под грохот, и сказал в канал:

— Смотрите внимательно, господа. Показываю один раз и медленно.

Медленно не получилось. Я поднялся из-за гребня завала, сделал четыре шага — целую жизнь длиной каждый, и усилители плечевого пояса взвыли, отправляя двадцать килограммов по дуге. Плита лязгнула о брюхо и присосалась намертво; хороший магнит не задаёт вопросов. Дальше события пошли по расписанию, которое составлял уже не я: слева, от цепи штурмовиков, ударили очереди, камни у ног брызнули крошкой, что-то дважды толкнуло в наплечник, и я побежал. У нормальных людей укрытие — это подальше от того, что сейчас взорвётся. У меня по плану значилось поближе: чёрный пролом в стене, за которой ждали свои. Активатор я вдавил на бегу, шагов за пять до пролома, и успел ещё удивиться, какая длинная пауза…

Ударило коротко и глухо, без фейерверка — инженерные мины работают скучно и наверняка. Взрывная волна вошла в спину, как хороший тычок под лопатку, пролом качнулся навстречу, и я влетел в темноту вместе с тучей пыли, звоном в ушах и чувством глубокого удовлетворения, которое не описано в наставлениях, но знакомо каждому, кто хоть раз услышал за собой взрыв точно по графику.

Эфир ожил весь и сразу.

— Вторая пошла!.. Есть вторая!

— Первая группа — чисто, отходим!

— Третья, доложить! Третья!

Третий взрыв слился с четвёртым, и пол под ногами дрогнул дважды. Потом в канале возник стрелок-наблюдатель из оранжереи, и по его голосу я всё понял раньше слов:

— Третья машина сдетонировала. Целиком, с накопителями. Бросивший не отбежал, господин контр-адмирал. Он с ней остался.

— Принял, — сказал я, потому что положено отвечать «принял», а не то, что думаешь. — Четвёртая?

— Лежит. Все четыре лежат.

За мной раздался ещё один взрыв.

— У вашей башню сорвало — унесло куда-то, — тут же пояснил стрелок-наблюдатель.

Надеюсь, там сумели оценить доставку. Подарок был от чистого сердца.

В темноте передо мной коротко лязгнуло, и в лицевой щиток упёрся ствол.

— Стой! Кто?

— Свои.

— Свои все дома сидят, — сказал ствол, не двигаясь.

— Потому я и пришёл, — ответил я. — Забрать вас домой. Контр-адмирал Васильков.

Пауза вышла короткая, но насыщенная: за одну секунду человек за стволом успел не поверить, поверить и решить, что удивляться будет после войны.

— Виноват, господин контр-адмирал. — Ствол исчез. — Идёмте.

Люди, которых я пришёл забирать, при виде ратника с адмиральскими метками подтянулись — вскакивать здесь было небезопасно да и не с чего, но они подтянулись: спины, стволы, подбородки. Пара часов боя — а строевой смотр они бы сейчас выдержали. Короткий. Один.

Командира группы я нашёл у второй капитальной стены — вернее, у того, что машины оставили от второй капитальной стены. Мы говорили с ним по связи, и за весь доклад он ни разу не произнёс слова «помощь»; собственно, поэтому я и стоял сейчас перед ним. Людей, которые не просят, надо спасать первыми — остальные подождут, они умеют просить.

— Сколько вас? — спросил я.

— Тридцать один, — ответил он так, словно извинялся за некруглую цифру. — Лежачих девять. Идти могут все остальные, бежать — большинство.

— Бежать придётся всем. Триста метров открытого, укрытий нет, из огневой поддержки — шесть стволов в развалинах и хаос у противника. Хаос — ресурс скоропортящийся, поэтому выходим немедленно.

— Есть. — Он повернулся было к своим, но его опередил сержант — тот самый, судя по голосу, что ночью ставил на завале трофейные закладки.

— Господин контр-адмирал, крайнюю — это наши уложили! Она на наших плитах стояла, на осадку и взяла!

Спорить я не стал. Во-первых, некогда. Во-вторых, человек готовил противнику сюрприз и имел право на авторство хотя бы одного взрыва из четырёх.

— Записывайте на себя, сержант, — разрешил я. — У победы много родственников, и все приходят без приглашения. Ваши, по крайней мере, приглашение имели.

Собрались за три минуты. Лежачих разобрали гвардейцы в ратниках — броня давала им право нести двоих; молодой солдат, которого все звали без фамилии, на «эй, студент», взвалил на себя санитара, потому что санитар, как выяснилось, последние несколько минут работал с осколком в бедре и никому об этом не сообщил. Порядок движения я назначил короткий: впереди двое ходячих раненых — им первым добегать до дверей, следом основная колонна, замыкают ратники. Не останавливаться. Не оборачиваться. Упавших поднимают замыкающие, и никто, кроме замыкающих.

— Фамилия ваша как? — спросил я командира группы уже на ходу.

Он назвал. Снаружи ударил очередной залп и съел половину слогов; переспрашивать было некогда, и я решил, что дочитаю в наградном листе. Список на эту фамилию я собирался подавать длинный.

Выход был через южный пролом — тот, где стояла крайняя машина, а теперь дымил её остов, и дым этот, чёрный и жирный, стелился как раз туда, куда нам бежать. Противник любезно продолжал снабжать нас маскировкой.

— Оранжерея, мы пошли, — сказал я в канал. — Работать по погоне. На позициях не геройствовать: два залпа — и ноги.

— Приняли, господин контр-адмирал, — ответила оранжерея голосом человека, который всё решит сам.

Мы побежали.

Триста метров открытого пространства — это очень длинная дистанция, если по ней бегут с девятью лежачими на плечах, а за спиной у них поднимается по тревоге всё, что уцелело от двух армий. Первые сто метров нас не видели: дым, пыль и башня, улетевшая к командному пункту, занимали противника целиком. На ста пятидесяти сзади ударили первые очереди — неприцельные, злые, веером. На ста восьмидесяти нас начали догонять: чёрные фигуры янычар бежали красиво, длинно, как на состязаниях, и налегке.

Ратник берёт бег на себя: усилители работают, человеку остаётся успевать переставлять ноги. Тем, кто бежал рядом, с чужим весом на плечах, техника помогала чуть меньше, но ни один из них не отстал ни на шаг. Об этом я тоже собирался вспомнить после. В тостах.

И тогда заговорила оранжерея.

Шесть стволов ударили вразнобой, но каждый по своей цели, и первая шеренга догонявших легла — кто в укрытие, кто насовсем. Погоня захлебнулась, рассыпалась, вжалась в воронки; над степью встал плотный ответный огонь, и я слышал в канале, как работают мои стрелки — коротко, по два выстрела, со сменой позиции после каждой пары. Их учили этому не в академиях; их учили этому егеря в фамильных лесах, и утром выяснилось, что лес и война — родственные дисциплины.

Противник опомнился быстро — надо отдать ему должное, кто-то жёсткой рукой развернул огонь с бегущих на развалины. Плазменный удар накрыл угол оранжереи, потом дальний холмик с одиночным стволом. Точки замолкали одна за другой, и каждая покупала нам метров по пятьдесят. Я бежал и считал не шаги, а эти паузы в эфире…

Двери главного корпуса открылись за двадцать шагов до нас и закрылись за последним из моей группы снайперов-гренадёров. Следом, перекатами, отошли уцелевшие дворяне из групп прикрытия; стрелков из оранжереи дождались троих — четвёртый пришёл сам через десять минут, неся приклад отдельно от винтовки и объясняя каждому встречному, что винтовка казённая и он за неё расписывался.

Гвардия дошла вся, все тридцать один. Из моих — семеро остались в парке, у машин и в развалинах.

В вестибюле, среди носилок, санитаров и гвардейцев, сползающих по стенам с закрытыми глазами, меня перехватил Борисевич. Генерал-губернатор был без брони, в мятом мундире, седой ёжик стоял дыбом, и сиял Генрих Христофорович так, что от него можно было заряжать накопители.

— Живой, мой дорогой, — сообщил он мне то, о чём я уже догадывался, и потряс за наплечники — занятие, требующее искреннего энтузиазма: ратник весит вдвое больше меня. — Живой, чёрт! Нет, я в вас не сомневался, Александр Иванович, я в вас верил — это то же самое, только страшнее.

— Государь как?

— Ждёт. Сердится, к слову, чрезвычайно — на кого именно, уточнять не стану, вы догадливый.

— Раненых — вниз, под двойные своды, — сказал я, стягивая шлем. Воздух вестибюля показался сладким, как компот. — Что у вас?

Тут Борисевич перестал сиять. Он шагнул ближе, взял меня за локоть — за локоть ратника, что само по себе жест отчаянный и голосом заговорщика, который семьдесят лет ждал случая, произнёс:

— Всё готово, Александр Иванович. Нужные люди на местах. Император — там, где ему нужно быть…