Они пришли с зенита — девятнадцать тяжёлых шаттлов с «Барбаросс Хайреддина» и кораблей его эскорта, чёрные, одинаковые, с притушенными огнями. Садились во внешний двор резиденции без подсветки и без переклички, один за другим, с интервалом, по которому можно было выставлять хронометр. Аппарели упали одновременно, и по ним потёк бесконечный строй.

Янычар было без малого пять сотен. Бронескафы глубокого чёрного цвета, матовые, без единого знака различия, различимого дальше трёх шагов; шлемы вытянутые, со скошенным назад гребнем — стилизация под войлочные шапки той пехоты, что несколько веков назад лезла на стены земных крепостей. Вдоль бедра у каждого на магнитном креплении покоился плазменный ятаган: оружие для работы там, где ствол уже бесполезен. Строй собрался за сорок секунд. В общем эфире за эти сорок секунд не прозвучало ни одной команды — только один короткий щелчок в начале и один в конце.

Штурмовики первого министра наблюдали за высадкой, стоя вдоль разбитой ограды, — закопчённые, в грязи двух цветов, с глазами людей, которые эту день провели не в шаттлах. Никто из них ничего не сказал. Говорить тут было нечего: разница между двумя армиями строилась сама, на глазах, ровными чёрными шеренгами.

Полковник янычар сошёл с аппарели последним, когда строй уже стоял. Он позволил себе четыре секунды на осмотр холма — дымящийся парк, обглоданный огнём фасад главного корпуса, белый камень, упрямо белеющий сквозь копоть, и направился к командному пункту у ворот, на ходу стягивая с головы шлем. Лицо под шлемом оказалось немолодым, сухим и спокойным, как у человека, которому обещали интересное утро и который намерен проверить обещание. Церемония высадки за его спиной продолжала стоять неподвижно. Церемония — это дисциплина, которой разрешили быть красивой, и полковник понимал толк в обеих.

Генерал ждал его у тактического стола. Вблизи командующий штурмом выглядел хуже, чем по связи: сутки без сна не красят никого, а сутки без сна и без результата не красят вдвойне.

— Полковник. Приказ первого министра получен. Общее командование штурмом с этой минуты переходит к вам. — Генерал выговорил это ровно, как зачитывают чужое завещание. — Ввожу в обстановку?

— Уже введён. Ваши сводки я прочёл на спуске. — Полковник склонился над столом. Транслятор в его горловом креплении работал чисто, с лёгким жестяным призвуком, и от этого каждая фраза звучала как продиктованная для протокола. — Два вопроса. Первый: почему дворец до сих пор стоит?

— Ответ в тех же сводках. Стены держат плазму, как бортовая броня. Инженеры…

— Читал. Инженерам верю. Дворцом займусь сам, когда закончу со вторым вопросом. — Палец в чёрной перчатке опустился на карту, на отметку в трёхстах метрах от главного корпуса. — Вот этим.

— Опорный пункт противника, — сказал генерал. — Блокирован четырьмя орудийными платформами. Внутри — остатки гвардейской группы. По оценке, половина роты, треть ранены, боезапас на исходе.

— Несколько десятков человек. — Полковник выпрямился. — У вас на схеме вокруг этого сарая — батальонное кольцо и четыре машины. Час назад вы провели штурм силами трёх рот. Я читал и это. Итог?

— Итог — сто девяносто безвозвратных на этом объекте, — генерал не отвёл взгляда. — Прежде чем вы продолжите, полковник: там дворцовая гвардия в пятисотых ратниках. В ближнем бою в развалинах они стоят троих… ваших. Кого угодно.

— Моих — не стоят, — без выражения сказал полковник. — Но проверять не будем: мне ваши потери не нужны даже в чужой графе. Кто командует их группой?

— Неизвестно. Пленных нет.

— За всё время операции — ни одного пленного?

— Ни одного, — признался генерал с тем ровным спокойствием, за которым прячут уважение к противнику. — Предложение сложить оружие передавали трижды, даже по громкой связи. Ответа не было ни разу. Только заградительным огнём.

— Ценю людей, которые экономят слова, — хмыкнул полковник. — С ними легче планировать. Наблюдение. Где сейчас противник?

Офицер наблюдения отозвался с соседнего пульта: после ночного обстрела гвардия оставила внешний контур. У проёмов и проломов движения нет. Тепловые отметки — в глубине, за вторыми капитальными стенами, в помещениях без окон.

— То есть от внешних стен они отошли. — Полковник провёл пальцем вдоль фасада на схеме. — Гранатомётов у них нет, мин нет, вылазок они не делают. Машинам у этих стен бояться некого. Передайте расчётам платформ: сократить дистанцию до прямого контакта. Подойти вплотную, к самым проломам. И разбирать дом. Методично: стены, простенки, перекрытия. Либо завалим их в этих норах, либо вскроем норы и сделаем проходы для пехоты. Мои возьмут то, что останется.

— Платформы держали дистанцию по наставлению, — сказал генерал. — Триста метров до укреплённого объекта.

— Наставления пишут для длинных войн, генерал. Эту я собираюсь закончить до ужина. — Полковник вернул шлем на голову, и жестяной призвук исчез: теперь голос шёл прямо в эфир, гладкий и окончательный. — Начинайте…

Первый залп в упор гвардейцы услышали не ушами — подошвами.

Пол толкнулся вверх, с сводов потекла каменная пыль, и командир группы, не дожидаясь второго залпа, погнал людей за вторую капитальную стену — в последние два помещения, тёмные, глухие, с воздухом, который уже дважды прошёл через все лёгкие по очереди. Раненых перенесли первыми; молодой гвардеец, за ночь научившийся таскать людей волоком, работал молча и на этот раз даже не спрашивал, куда именно, — «глубже» было единственным направлением, оставшимся в их распоряжении.

— Бьют в упор, — доложил наблюдатель из щели у прохода. — Машины на цоколе. Стоят на завале и разбирают простенки. По порядку, как каменщики. Только наоборот.

— От проходов. Всем — за стену, лежать, рожи в землю.

Выполнили без суеты — суета осталась где-то во вчерашнем дне, вместе с целыми стенами. Командир проверил остаток боезапаса по строке на забрале: по полтора магазина на ствол. Гранат не было совсем — все до одной пошли в дело.

Здание умирало вокруг них по частям. Каждый залп снимал ещё кусок: рухнула галерея, где был перевязочный угол; сложился проход, через который они втащили сюда раненых; потом ушла целиком та комната, где лежали их убитые, и это было хуже всего — даже мёртвым здесь не давали покоя. Своды пока держали, но между залпами командир слышал, как камень над головой держит на пределе: сухие щелчки, длинный скрип, шорох осыпи. Двоих у дальнего проёма накрыло вместе с проёмом. Их откопали за минуту; одного — уже напрасно. Санитар больше не перевязывал — он перераспределял: жгут с мёртвого на живого, обезболивающее пополам, слова не тратились совсем.

Молодой гвардеец подобрался ближе и лёг рядом — не за приказом, это было видно по тому, как он молчал.

— Командир, — сказал он между залпами. — Если своды лягут… нас ведь потом откопают?

— Откопают, — сказал командир. — Для отчётности.

Парень кивнул и уполз обратно к раненым — с видом человека, получившего единственный ответ, который его устраивал.

Командир перестал пересчитывать живых. Есть цифры, которые знание не улучшает…

Снаружи это выглядело как победа.

Четыре машины стояли вплотную к зданию, почти уткнувшись орудийными башнями в проломы, и разбирали его слой за слоем, спокойно и безнаказанно, как разбирают декорацию после спектакля. Стены падали внутрь. Пыль поднималась столбом, розовая в первом свете, и сквозь неё было видно, как оседают перекрытия второго пояса. Ответного огня не было. Ответного ничего не было. Наводчики платформ работали, как на полигоне: без спешки, с корректировкой после каждого залпа, экономя накопители на плановые цели. Полигон отвечал им полной взаимностью — ровно до тех пор, пока не перестал.

На командном пункте у ворот это зрелище смотрели стоя. Штурмовики первого министра — с мрачным удовлетворением людей, чьи долги наконец возвращают, пусть и чужими руками. Янычары первой орты, выстроенные для броска, с профессиональным терпением. Полковник поднял забрало и следил за работой машин, сверяя её темп с собственным расписанием. Порядок броска он уже назначил: две орты входят следом за машинами, третья стоит в резерве. Его люди приняли порядок так же, как принимали всё, — двумя щелчками в эфире.

— Десять минут, — сказал он генералу почти дружелюбно; чужая смерть в правильном количестве смягчает любые отношения. — Ещё десять минут такой работы, и штурмовать будет нечего. Ваша гвардия в пятисотых ратниках прекрасно дерётся в ближнем бою. Поэтому ближнего боя попросту не будет.

Генерал не ответил. Он смотрел на машины у проломов, и на его лице шла какая-то своя, отдельная работа — как у человека, который слушает знакомую мелодию и никак не вспомнит, где её слышал.

Первый взрыв расцвёл под брюхом крайней машины.

Завал под её опорами вспух, коротко и буднично, без огненного шара — так, глухим горбом, — и машина мгновенно осела на два передних шагохода, как всадник, у которого выдернули стремена. Второй взрыв ударил через минуту, под соседней, точно под коленным узлом: ногу оторвало вместе с плитой, на которой она стояла. Третий и четвёртый слились в один ещё через несколько секунд. Обе дальние машины повело, крайняя завалилась набок, ломая собственные орудия о цоколь, и из её брюха повалил дым — жирный, машинный, ничего общего с каменной пылью.

А потом та, что осела первой, сдетонировала. Накопители сработали разом, изнутри, и корпус раскрылся по сварным швам, как перезревший плод. Орудийную башню сорвало целиком. Она прошла над площадью по низкой, почти артиллерийской дуге, дважды коснулась камня, высекая искры длиной в человеческий рост, проскрежетала последние двадцать метров юзом — и встала, дымясь, в десятке шагов от командного пункта. Ствол её, погнутый и чёрный, смотрел ровно на тактический стол.

Никто на командном пункте не упал и не пригнулся: выучка у обеих армий была. Все стояли и смотрели на башню, а башня дымилась и потрескивала, остывая, — самый весомый аргумент этого боя, доставленный точно по адресу.

— Вы докладывали, что от внешних стен они отошли, — сказал полковник, не поворачивая головы.

— Отошли, — подтвердил генерал, удивлённо хлопая глазами.