— Повторите последнюю цифру, генерал.

— Четыреста одиннадцать, господин первый министр. Безвозвратные. За два часа, на одних подступах к главному корпусу. Списки уточняются.

Генерал стоял посреди флагманского салона «Агамемнона» в полный рост — вернее, стояла его голограмма, но проектор передавал всё честно: копоть на наплечниках, свежую борозду поперёк нагрудной пластины, шлем под локтем и глаза человека, который эти два часа провёл не у карты. С поверхности шли помехи; по фигуре то и дело пробегала рябь, и со стороны казалось, что генерала передёргивает. Возможно, проектор был ни при чём.

— Дальше.

— Штурмовые части завязли на всех четырёх направлениях. Парк мы прошли. Дорого, но прошли. У главного корпуса продвижение остановлено. Гвардия императора дерётся за каждый простенок, дворцовая обслуга стреляет из окон.

— Мне не нужен героический эпос, генерал. Мне нужен дворец.

— Для этого мне необходимы два свежих полка и инженерные машины. Это закроет вопрос с гвардией. — Генерал облизнул растрескавшиеся губы. — Но не со зданием. По зданию у меня отдельный доклад, и я прошу дослушать его до конца, потому что звучит он скверно.

— Последнее время всё, что приходит с поверхности, звучит скверно. Удивите меня.

— Орудийные платформы бьют по главному корпусу сто двадцать минут без перерыва. Пристройки снесены, галереи снесены, оранжерея догорает. Сам корпус стоит. Инженеры сняли спектры попаданий и прогнали их через полевой вычислитель. Стены держат плазму так, как это делает бортовая броня тяжёлого корабля. Я понимаю, как это звучит.

— Вы хотите сказать, что загородная резиденция бронирована по корабельному сортаменту.

— Я хочу сказать, что мы два часа стреляем в дом, а дом отвечает нам как линкор. Объяснения у меня нет. У вычислителя тоже: он дважды предложил перекалибровать сенсоры и один раз — заменить оператора.

Кто-то в свите за спиной первого министра издал короткий смешок и немедленно им подавился. Граус не обернулся. Он смотрел на подрагивающий силуэт и вспоминал, что некоторое время назад лично вручал этому человеку план операции, в котором на резиденцию отводились сорок минут и одна строка.

— Что вам нужно, чтобы к рассвету вопрос был закрыт? Кроме полков.

— Честный ответ, господин первый министр?

— Побалуйте меня.

— Либо трое суток и осадный парк, либо один залп главного калибра с орбиты. «Агамемнон» снимет этот холм за несколько ударов. Вместе с фундаментом и вопросом.

— Полки получите в течение часа, машины тоже. Продолжайте давление и не давайте им спать. Остальное — не ваша забота, генерал. Работайте.

Голограмма козырнула и погасла. Проектор подержал пустое пятно света ещё секунду и убрал его — так убирают прибор за ушедшим гостем.

Граус отпустил свиту одним движением подбородка и подошёл к обзорному экрану во всю стену. Сураж-4 лежал внизу ночной стороной. Столица дотлевала: ровными квадратами там, где горели кварталы, и рваными пятнами там, где горело всё остальное. Посреди этого хозяйства темнел холм с белым пятном наверху, и белое пятно упрямо оставалось белым. Дом, который отвечает как линкор. Первый министр мысленно отметил, что по возвращении в столицу Империи следует провести ревизию строительных ведомостей всех резиденций: если уж воруют, пусть воруют хотя бы с таким результатом.

Потом он составил приказ. Мысленно — он всегда сначала составлял документы мысленно, начисто, со всеми визами. Приказ о залпе уложился в тридцать восемь слов. Он пересчитал дважды: тридцать восемь, безупречных, коротких, профессиональных. Тридцать семь из них не значили ничего. Тридцать восьмым была подпись. История охотно прощает победителям всё — единственное, чего она не прощает никому, это собственноручная подпись под некоторыми документами.

Птолемей знал расклад наизусть и всё же разложил его ещё раз, как раскладывают пасьянс, в котором подозревают шулерство. Для половины Российской Империи мальчик на холме — самозванец, возведённый на трон в обход всякого порядка; эта половина уже прислала свои поздравления. Для другой половины он — государь, и с этой половиной ещё предстояло жить: собирать с неё налоги, набирать из неё экипажи, назначать из её дворян губернаторов. Залп с орбиты решал задачу за четверть часа — и на следующие полвека вручал второй половине икону, а первой — неловкость, из которой вырастают заговоры. Где-нибудь через двадцать лет бледный юноша в архиве выпишет тридцать восемь слов на листок, и листок этот переживёт и «Агамемнон», и его хозяина. Государственные решения стареют по-разному: перевороты — как вино, приказы об убийстве детей — как молоко.

Оставить в живых первый министр тоже примерил, добросовестно, как примеряют чужой мундир. Мальчик под стражей: закрытая резиденция, учителя, врачи, прогулки по расписанию, никакой политики. Выходило гуманно, дёшево и хуже залпа. Живой император — даже низложенный, даже упрятанный за три кольца охраны — остаётся точкой сборки. К нему стягивается всё, что недовольно: сепаратисты окраин, адмиралы без флотов, князья без должностей, вдовы с хорошей памятью. Стража здесь бессильна; стража лишь сообщает недовольным точный адрес. Тюрьма делает из претендента мученика с почтовым индексом.

Итак: убивать нельзя и не убивать нельзя. В таком виде задача решения не имела в таком виде она его и не требовала. Она требовала чужих рук. Задачи этого сорта вечно ищут руки, которые сочтут их не грязью, а честью, и Птолемей Граус, в отличие от задач, знал, где их искать.

Он вернулся к столу и коснулся панели связи.

— «Барбаросс Хайреддин», — сказал он дежурному офицеру. — Лично адмирала-пашу.

Керем Рейс возник на экране быстрее, чем предписывала любая ночная вахта. Адмирал-паша не делал вида, что его отвлекли: за его спиной жил полутёмный мостик, и в глубине кадра двое офицеров сдвигали по столу что-то, подозрительно похожее на опись призов. Османский флагман переживал лучший день за последние годы, и хозяин флагмана выглядел соответственно — как человек, у которого уже всё хорошо, но он не против, чтобы стало ещё лучше.

— Первый министр. — Керем Рейс наклонил голову ровно на столько градусов, сколько отводилось союзнику, не являющемуся повелителем. — Ваши люди внизу несколько задержались. Мои за них переживают.

— Ваши могут перестать переживать, адмирал-паша. Очень скоро мои штурмовики вскроют резиденцию, как консервную банку. Останется сердцевина: последний рубеж, последняя дверь. За этой дверью сидит человек, которого половина здешних колонистов по какой-то причине называет императором.

— Я слышал. Восьми лет от роду. — В голосе адмирала-паши не читалось ничего, кроме вежливого внимания; читать по этому лицу вообще было занятием для очень самоуверенных людей. — Продолжайте.

— Я не хочу, чтобы последняя дверь этой войны открылась от пинка рядового пехотинца, у которого за плечами две недели учебного лагеря и ссора с интендантом. То, что произойдёт за ней, войдёт в хроники по крайней мере двух империй, и я желаю, чтобы хроникам было о ком писать. — Граус выдержал паузу той длины, какая отделяет просьбу от предложения. — Я прошу у вас янычар, адмирал-паша. Для завершающего штурма. Эта честь по праву принадлежит лучшей тяжёлой пехоте обитаемого космоса, и слава, которую они добудут за той дверью, не увянет, пока стоят наши державы.

Керем Рейс молчал. Молчал он качественно, всем корпусом, и пауза его была не растерянностью, а взвешиванием — так на базаре молчит покупатель, которому предложили ковёр за полцены и который прикидывает, где именно в ковре дырка.

— Уточним формулировки, первый министр. Вы предлагаете моим людям войти первыми туда, куда не хотите входить своими. И сделать там то, чего не хотите делать своими.

— Я предлагаю вашим людям завершить войну остриём, а не дубиной. Формулировки оставляю штабам: у них это выходит длиннее, но скучнее.

Адмирал-паша огладил бороду; перстни на его руке отразили свет чужого горящего города на голографической карте.

— Вам нужно, чтобы русского императора убили нерусские руки. Чтобы ваша половина империи получила своего покойного государя из рук иноверцев — и пришла плакать о нём к вам, потому что больше не к кому. Теперь скажите цену.

— Цена названа: слава. — Граус позволил себе улыбку, лёгкую, на самом дне которой лежало уважение. — Не торопитесь смеяться, адмирал-паша. Подумайте, как это прозвучит в Блистательной Порте: янычары Керема Рейса взяли последний дворец Романовых и своей рукой пресекли династию, полтысячи лет портившую вам кровь. Об этом будут петь. Обо мне в лучшем случае напишут мемуары — а мемуаров, поверьте, никто не поёт.

Адмирал-паша смотрел на него долгие три секунды, и в углах его глаз собиралось то, что у людей его ремесла заменяет смех.

— Вы удивительный человек, господин первый министр. Другой на вашем месте лгал бы мне про военную необходимость, и я отказал бы ему из брезгливости. Вы предлагаете мне работу палача, завёрнутую в шёлк, и честно показываете и шёлк, и работу. — Он неспешно кивнул, принимая решение тем же движением, каким его предки брали города. — Хорошо. Я согласен: этой славы достойны только мои воины — хотя бы потому, что никто другой на неё не претендует. Янычары возьмут вашу… дверь. Три орты, мой личный резерв; спуском буду командовать сам. Слава не увядает, это правда. У неё, в отличие от людей, отменное здоровье.

— Коридоры и коды получите в течение получаса, — улыбнулся Птолемей Граус. — Империя вас не забудет, адмирал-паша. Какая именно — уточним после рассвета.

Керем Рейс усмехнулся в бороду, отвернулся от экрана и бросил кому-то в темноту мостика короткое, гортанное — три слова, не нуждавшиеся в переводе и всё же услужливо переведённые вычислителем в бегущей строке: «Готовить моих янычар».

Экран погас. Первый министр постоял ещё секунду, затем вернулся к столу, открыл завтрашнее расписание и аккуратно вычеркнул из него одну строку…