Первое, что я услышал, был голос Айка, и голос этот находился существенно ближе, чем ему полагалось находиться.

— Александр Иванович! Господин контр-адмирал! Да куда же вы делись, у вас браслет не работает!

За ним, отставая на полшага и на одно звание, шла Завадовская.

— Господин капитан третьего ранга, я вам говорила, что доложу сама.

— Вы мне говорили пятнадцать разных вещей, лейтенант, и все они начинались со слова «подождите». Браслет не отвечает уже полчаса. По инструкции я обязан считать, что флагман потерял командующего.

— По инструкции вы обязаны стучать.

— Во что? Тут двери разъезжаются сами!

Я лежал и слушал этот обмен любезностями с интересом человека, у которого нет ни одного разумного способа в него вмешаться. Настасья Николаевна рядом со мной не шевелилась вообще. Возможно, она надеялась, что если не двигаться, капсула сойдёт за предмет мебели.

— Настасья Николаевна тоже пропала, — сообщил Айк уже из палаты. — Док говорит, была здесь. Медсёстры говорят, была здесь. Я не вижу: где?

— Здесь, — вынужденно сказала Настасья Николаевна.

Я поднял крышку.

Мы высунулись одновременно, и, полагаю, со стороны это выглядело именно так, как выглядело. Айк замер посреди бокса с планшетом в поднятой руке. Он смотрел на нас примерно три секунды, и я почти физически ощущал, как в этой греческой голове одна мысль догоняет другую и обе приходят к финишу вместе.

— А-а-а, — протянул он.

— Не продолжал, — попросил я.

— Я ничего и не говорю.

— Ты уже говоришь.

— Я говорю «а-а-а». Это не слово, это состояние. — Он опустил планшет. — Просто, знаете, господин контр-адмирал, вы мне объясняли, что медблок — это трата денег и что зря я на него спустил выигрыш у Наливайко. И вот я вижу человека, который спустился сюда с жалобой на старые раны, и должен признать: капсула ему помогла. Ему очень помогла капсула. Ей, я вижу, тоже.

— Капитан.

Голос Настасьи Николаевны прозвучал так, что где-то в коридоре, кажется, встала по стойке смирно андроид-сиделка.

— Слушаю, госпожа контр-адмирал.

— Вы старше меня по возрасту и младше по званию. Из этих двух обстоятельств в данный момент имеет силу второе. Кругом.

— Настасья Николаевна…

— Кругом, Пападакис. И не оборачиваться, пока я не разрешу.

Айк развернулся.

Настасья Николаевна выбралась первой, и я успел заметить, как она перенесла вес на правую ногу, а левую поставила осторожно, будто проверяя, на месте ли пол. Повязка на бедре была свежая, тугая и совершенно не походила на то, что оставляет после себя восстановительный цикл.

— Вы так и не прошли курса, — сказал я.

— Я же легла.

— Вы легли не за тем.

— Александр Иванович, — сказала она, застёгивая китель, — если вы намерены обсуждать это при свидетеле, я напомню вам, что свидетель стоит спиной, а не глухой.

— Абсолютно не глухой, — подтвердил Айк в стену.

Я спустил ноги на пол и потянулся за формой.

— Что случилось? — спросил я, стараясь быстрее перевести тему.

— Суровцев, — сказал Айк в стену.

Я остановился с рукавом в руке.

— Подробнее.

— Примерно двенадцать минут назад с «Новороссийска» пришёл запрос на открытый канал. Запрос на переговоры. — Он всё-таки повернул голову на четверть, вспомнил приказ и вернул её обратно. — Суровцев требует не командующего соединением, а контр-адмирала Василькова. Персонально. Говорит, с другими разговаривать не будет.

Мы с Настасьей Николаевной посмотрели друг на друга.

Значит, он жив.

Я бы хотел сказать, что испытал в этот момент досаду. Досаду я тоже испытал — где-то в третью очередь, потому что Валериан Николаевич задолжал мне лично, и долг этот я предпочитал взыскивать сам, а не получать по нему выплату от чужого андроида. Но первым пришло другое, и было оно неприлично похоже на облегчение. Мир, в котором есть Суровцев, устроен отвратительно. Мир, в котором Суровцева нет, я пока не пробовал и, судя по всему, не был готов.

По лицу Настасьи Николаевны читалось ровно противоположное, и читалось без усилий.

— Разрешаю повернуться, — сказала она.

Айк повернулся.

Лейтенант Завадовская в коридоре держала планшет на сгибе локтя и изучала потолок с тем особым выражением, которое во флоте означает «я предупреждала и больше не намерена».

— Лейтенант.

— Слушаю, господин контр-адмирал.

— Браслет у меня разрядился.

— Разумеется, господин контр-адмирал, — сказала она потолку. — Они часто разряжаются в медблоке.

До мостика нам было два уровня средней палубы и один подъёмник. Настасья Николаевна прошла это расстояние сама. Хромала она умело — так, как хромают люди, которым уже приходилось делать это на глазах у подчинённых: чуть медленнее общего шага, чтобы догоняющий не думал, будто догоняет.

У подъёмника я сделал последнюю попытку.

— Полтора часа. Цикл короткий, кость целая, вам просто соберут мышцу.

— И полтора часа мною будет распоряжаться человек, который только что лежал со мной в одной капсуле. Ну, уж нет.

— Это обидно.

— Это точно. — Она посмотрела на индикатор палубы. — Александр Иванович, я потеряла линкор. У меня в этой системе осталось имя и подпись. Подпись я поставлю стоя.

Подъёмник — эскалатор шёл вверх, и она добавила уже другим голосом, тише:

— Странно всё-таки.

— Что странно?

— Переговоры. У него нет ни одного козыря. Суровцев в мешке, мешок затянут, и затянули его мы. Вернее — вы. Люди в таком положении просят. Он не просит, он требует. — Настасья Николаевна чуть повернула голову. — Значит, у него есть что-то, чего мы не видим.

— Или он хочет, чтобы мы так думали.

— Валериан Николаевич не блефует, — сказала она. — Он торгует. Это разные профессии.

На мостике было людно и очень тихо. Пападакис прошёл к своему креслу, кивнул вахтенному, и семнадцать человек одновременно сделали вид, что чрезвычайно заняты приборами.

— Канал, — приказал я.

— Готов, господин контр-адмирал, — отозвалась Завадовская. — Они держат его открытым с самого запроса. Изображение будет, звук чистый.

Она не смотрела ни на меня, ни на Настасью Николаевну. Анфиса Сергеевна смотрела строго в свою консоль, и я подумал, что если во флоте когда-нибудь введут награду за выражение лица, лейтенант Завадовская получит её без конкурса.

Экран развернулся.

Валериан Николаевич сидел в кресле командующего, и по мостику за его спиной было видно, что там недавно горело. Китель на нём был чужой, с чужого плеча, на размер меньше, и он этого не скрывал — сидел прямо, положив руки на подлокотники, будто в кабинете.

— Двадцать одна минута, — сказал он вместо приветствия. — Александр Иванович, я знал, что вы человек неторопливый, но я полагал, что война на вас действует бодряще.

— У меня были дела.

— Неужели? Более важные?

— Вас это не касается.

— Я слежу за вашим кораблём, — сказал Суровцев. — С той минуты, как вы проредили мне артиллерию, и делаю это с большим вниманием. Кстати, поздравляю. Работа неаккуратная, но результат я оценил.

— Вы всегда говорите «неаккуратная», когда по вам попадают.

— Я всегда говорю «неаккуратная», когда попадают не туда, куда я бы попал.

— Валериан Николаевич, — прервал его, я, — вы вызвали меня, чтобы обсудить мою стрельбу?

— Я вызвал вас, чтобы сделать вам предложение, господин контр-адмирал. — Он чуть подался вперёд. — Перемирие в секторе. Ваши крепости открывают коридор, моя эскадра уходит из системы своим ходом. Огонь не открывается ни одной стороной. Расчёт — по времени, а не по доброй воле, так что предлагаю не тянуть.

Настасья Николаевна шагнула в поле камеры прежде, чем я успел подумать, стоит ли ей туда шагать.

— Коридор захотел⁈ — воскликнула она.

Суровцев перевёл взгляд на неё, и в этом взгляде на четверть секунды появилось что-то живое.

— Настасья Николаевна. Рад видеть вас в добром здравии.

— Вы просите коридор у людей, которые держат вас в кольце. Вы стоите внутри, сцепленные тросами с моими кораблями, и единственная причина, по которой вы ещё разговариваете, а не горите, — это то, что мои же корпуса мешают наводке. Приказ не открывать огонь отдал контр-адмирал Васильков. Но, вы его не заслужили.

— Я и не утверждал обратного.

— Вы вырезали мои экипажи. — Голос у Зиминой не поднялся ни на полтона, и от этого стало хуже. — Вы взяли «Елизавету Первую» на абордаж, как и остальные корабли. И вы ответите за гибель каждого космоморяка, которого убили, и я намерена получить этот ответ сегодня, в течение ближайшего часа, в виде вашей эскадры, разобранной на элементы.

Суровцев выслушал это, не перебивая. Потом сказал:

— Они живы.

На мостике «2525» кто-то очень отчётливо поставил стакан.

— Что?

— Ну, не все, конечно, — уточнил Валериан Николаевич. — Не буду вам врать, Настасья Николаевна, врать здесь бессмысленно, вы всё увидите сами, когда прибудете в расположение своей эскадры. На «Елизавете» мы действительно дошли до мостика, и там, скажу вам, было тяжело для обеих сторон. Но абордажи на остальных ваших кораблях я приостановил тридцать пять минут назад. Приказ был отдан открытым каналом, ваши посты его слышали, можете поднять запись. Штурмовые команды стоят в занятых отсеках и не идут дальше. Экипажи заперты, но целы. Четырнадцать вымпелов. По моим сводкам — около двух тысяч ста человек.

Я смотрел на тактический экран, и цифры на нём складывались отвратительно.

У Зиминой в начале сражения было чуть больше двадцати кораблей. Сейчас на ходу оставалось меньше половины, и половина этой половины стояла с чужими штурмовиками на палубах. У Суровцева — примерно семьдесят вымпелов эскадры первого министра Грауса, зажатых в координатах, без манёвра, под пятью сотнями стволов.

Семьдесят кораблей. За один раз.

За всю кампанию императорский флот не брал такого приза и близко.

— Условия, — сказал я.

— Простые. Я снимаю людей с ваших кораблей и возвращаю вымпелы вместе с экипажами. Вы разводите крепости и выпускаете меня из системы. — Он помолчал. — И, Александр Иванович, чтобы вы не тратили время на арифметику: второй вариант я тоже просчитал. Если вы открываете огонь, я успеваю отдать один приказ. Всего один. Штурмовые команды заканчивают то, что начали, а сапёры делают с вашими четырнадцатью пока ещё действующими вымпелами то же, что вы собираетесь сделать с моими семьюдесятью. Мы уйдём вместе. Мне это обойдётся в эскадру, которая мне не принадлежит. Вам — в две тысячи сто человек, которые принадлежат вам.

— Вы предлагаете мне торговать людьми.

— Я предлагаю вам выбрать, — сказал Суровцев. — Торгуют обе стороны, разница только в том, что я знаю, чем плачу.

— А если я откажусь?

— У моих сапёров приказ уже на руках, и отменять его по частям я не умею. Заряды стоят в реакторных отсеках всех четырнадцати кораблей. Когда по мне начнёт работать артиллерия, мне будет уже всё равно.

— Вы взорвёте корабли вместе со своими людьми на борту?

— Мои люди уже вышли в коридоры к точкам входа, — ответил Суровцев. — Ваши останутся внутри. Это не угроза, Александр Иванович, это последовательность действий, от которой я не получу ровно никакого удовольствия.

Айк рядом со мной сказал что-то по матушке, очень коротко.

Я повернулся к Настасье Николаевне.

Она стояла в полушаге позади, перенеся вес на правую ногу, и молчала. Зимина не имела права говорить, и знала это лучше меня: старший по положению в этом секторе был я, эскадра была её, и любое её слово сейчас превращалось в просьбу командующего за собственных подчинённых. Такие просьбы не произносят вслух. За них потом отвечают.

Поэтому она и молчала.

Я смотрел на женщину, которая потеряла флагман и которая сейчас смотрела мимо экрана в переборку, потому что смотреть на меня было нельзя.

В библиотеке Нахимовского на этот счёт имелось множество умных страниц. Все они сходились в том, что командующий обязан считать. Ни одна не объясняла, что делать, когда сумма сходится, а человек рядом с тобой при этом перестаёт дышать.

Она молчала так, как молчит человек, у которого в списке личного состава есть фамилии, а не цифры. Две тысячи сто — это была моя арифметика. У неё там были вахтенные журналы, подписи об отпусках и люди, которых она принимала в эскадру лично.

Если я отдам приказ крепостям, история запишет семьдесят вымпелов и мою фамилию рядом. Если не отдам, история запишет, что контр-адмирал Васильков выпустил из мешка эскадру первого министра Грауса, имея все основания этого не делать. Вторая запись будет читаться хуже первой и дольше.

Семьдесят кораблей были победой, которую у меня уже никто не отнял бы. Две тысячи сто человек были просто две тысячи сто человек. В штабной ведомости эти две величины стоят в разных графах и не складываются.

— Александр Иванович, — сказал Суровцев с экрана, — решай.

Айк смотрел на меня. Завадовская смотрела на меня. Семнадцать человек на мостике, которые полчаса назад видели, как их корабль вышел живым оттуда, откуда не выходят, смотрели на меня и совершенно точно знали, каким будет ответ, потому что ответ был очевиден, записан во всех уставах и стоил семьдесят вымпелов.

— Согласен, — кивнул я.