Фонарь выдержал взрыв ровно настолько, чтобы Валериан Николаевич успел подумать о нём что-нибудь хорошее.

Трещина прошла наискось, от верхнего левого угла к нижнему правому, аккуратно, почти чертёжно, будто линию наметили заранее и по линейке. Суровцев смотрел на неё примерно полсекунды. Вторую половину он потратил на то, чтобы прижать подбородком клавишу на воротнике, и шлем «ратника» пошёл вверх и вперёд, смыкаясь с сухим щелчком, который в этот момент показался вице-адмиралу самым приятным звуком за последние часы.

Воздух ушёл из капсулы за три вдоха. Свист превратился в шипение, шипение — в ничто. Уши заложило, потом отпустило, потом в них поселился ровный собственный пульс, и Суровцев обнаружил, что сидит пристёгнутый в разгерметизированном пластиковом яйце, которое несёт куда-то в сторону от того места, где двадцать секунд назад был линкор «Елизавета Первая».

Точнее, линкор был и сейчас. Просто теперь он состоял из большего количества деталей.

Сквозь трещину было видно, как расходится облако — не огненное, огню в вакууме негде разгуляться, а именно облако: обшивка, переборки, палубный настил, чьи-то ящики, что-то длинное, вращающееся, похожее на ствол зенитного орудия, и мелкая блестящая пыль, которая на самом деле не пыль. Вице-адмирал заставил себя не думать о том, чем именно она была двадцать секунд назад. Из этого облака его капсулу выбросило, как косточку из сжатого пальцами винограда, и это была не заслуга конструкторов, а вопрос геометрии.

Он проверил показания на внутренней стороне забрала. Кислорода — на девять часов. Ресурс обогрева — на шесть. Целостность костюма — сто процентов, и это уже выглядело как чья-то насмешка, потому что целостность всего остального имущества вице-адмирала Суровцева составляла в данный момент около нуля.

Мальчишка.

Он позволил себе произнести это одними губами, внутри шлема, где никто не услышит. Восьмилетний мальчишка в форменной курточке, с этим своим вежливым, хорошо поставленным «вы позволите», с прямой спиной, с руками по швам. Мальчишка, которого он убить, с соблюдением всех положенных церемоний, потому что церемонии в таких делах — половина результата. Мальчишка, который посмотрел ему в глаза и разошёлся по швам изнутри.

Андроид. Кукла. Дорогая, идеально исполненная, с мимикой, с дыханием, с этой чёртовой родинкой над правой бровью, которую Суровцев отдельно отметил про себя как деталь, подтверждающую подлинность.

Деталь, подтверждающую подлинность. Он даже усмехнулся, и усмешка отдалась в разбитой губе.

Капсула медленно поворачивалась вокруг продольной оси, и в трещину по очереди вплывали: обломки, звёзды, край Суража-4 с ночной стороны, снова обломки. Секторы боя горели далеко и беззвучно. Где-то там его эскадра доламывала остатки строя противника, где-то там штурмовые команды шли по палубам чужих кораблей, и всё это происходило по плану, который он написал сам, и от этого было особенно смешно.

Потому что план был безупречен, а его автор дрейфовал в чужой спасательной капсуле, пробитой навылет, с девятью часами кислорода и без единого способа объяснить своим же людям, что вот это летящее к ним пластиковое яйцо с маркировкой имперского флота — не то, чем оно выглядит.

Это была вторая мысль, и она пришла с опозданием, о котором вице-адмирал впоследствии предпочёл не вспоминать.

Маркировка. Капсула была с «Елизаветы». Значит, для операторов противокосмической обороны «Новороссийска» она была целью класса «малый объект, сходящий с гибнущего вражеского корабля», и по инструкции такие объекты не разглядывают. По инструкции такие объекты гасят на подходе, потому что дважды за войну в них оказывались не спасающиеся, а совсем наоборот.

Инструкцию, между прочим, подписал он.

Суровцев вывел на забрало панель связи. Внешняя антенна капсулы существовала где-то там, снаружи, вместе с остатками фонаря; передатчик «ратника» работал, но работал он на дистанцию скафандра, то есть на дальность, при которой уже поздно объясняться.

— Я никогда не тороплюсь, — сказал он вслух, чтобы услышать нормальный человеческий голос.

Потом отстегнул левый плечевой захват, дотянулся до аварийного щитка под креслом, вслепую нашёл разъём и загнал в него штекер шлемового кабеля. Разъём был стандартный, ведь флот у обеих сторон происходил из одной конторы, и стандарт держался с упорством, достойным лучшего применения.

Панель на забрале мигнула и показала, что теперь он говорит с мощностью капсулы.

— Всем постам противокосмической обороны крейсера «Новороссийск». Говорит вице-адмирал Суровцев.

Эфир молчал ровно столько, сколько нужно молодому человеку, чтобы решить, что над ним издеваются.

— Назовите опознавательный, — сказал наконец очень аккуратный голос.

Суровцев назвал. Голос попросил подтверждающий. Суровцев назвал подтверждающий, добавив к нему номер собственного личного дела и дату, которую в этом деле проставили.

— Прошу подтверждения от старшего офицера, — сказал голос, и Суровцев мысленно поставил ему отличную оценку и запомнил пост.

Потом в наушниках возник старпом — на полтона выше обычного, что для него было равносильно крику.

— Валериан Николаевич?

— Я в капсуле с «Елизаветы», курс от эпицентра, вращаюсь. Фонарь пробит, работаю от скафандра. Снимите меня, пока какой-нибудь исполнительный расчёт не сделал из меня облако газа.

Пауза.

— Мы наблюдали взрыв на линкоре, — сказал старпом. — Мы считали, что вы…

— Я тоже так считал. Пару секунд. Потом передумал.

Его забрали через одиннадцать минут. Спасательный бот подошёл снизу, зацепил капсулу манипулятором и втащил её в шлюз, как рыбак втаскивает в лодку что-то, чему сам не рад. Внутри бота горел жёлтый дежурный свет, пахло озоном и разогретой изоляцией, и трое в скафандрах смотрели на своего командующего с выражением, которое он определил бы как смесь облегчения и ужаса в равных долях.

Он снял шлем и сказал:

— Медика ко мне не вызывать. Доложить, что подобран груз.

— Какой груз, господин вице-адмирал?

— Пятнадцатый номенклатурный. Ветошь и расходные материалы.

Боцман бота открыл рот и закрыл его обратно, что делало ему честь.

На мостик Суровцев поднялся через семь минут, и на этих семи минутах он выстроил лицо.

Это была старая работа, привычная. В коридоре у лифта он снял верхнюю половину «ратника», поправил китель, застегнул его на все крючки и обнаружил, что правый рукав ободран от локтя до манжеты. Менять было некогда. Он повернул руку так, чтобы ободранное оказалось с той стороны, откуда на него смотреть будут меньше всего, и вошёл.

Мостик «Новороссийска» встретил его тишиной, которая длилась примерно секунду, а потом рассыпалась на доклады. Люди старательно занимались своими экранами. Слишком старательно. Вице-адмирал прошёл к своему месту, сел, положил руки на подлокотники и позволил себе оглядеться.

Левый борт главного тактического экрана мигал жёлтым. Три поста в дальнем ряду стояли пустые, с погашенными панелями. В воздухе висел тот особенный запах, который бывает после короткого пожара в замкнутом объёме: горелая проводка, пена, немного жжёного пластика.

Пять минут назад здесь было интересно.

— Докладывайте, — сказал Суровцев.

Старпом подошёл вплотную и заговорил ровно, без вступлений, за что и держался на своей должности четвёртый год.

— Тут только что по нашей группе отработал корабль противника. Лёгкий крейсер, номерной, вышел из-за кормы транспортной сцепки, дистанция шестнадцать тысяч, залповый огонь всем бортом с последующим доворотом. Работал по нам и по «сто семьдесят шестому». Атака закончилась пять минут назад, крейсер отошёл под прикрытие крепостей.

— Наши повреждения.

— Треть орудийных платформ выведена из строя. Зенитные батареи правого борта — минус половина стволов. Разгерметизированы третья, четвёртая и седьмая секции средней палубы в кормовой части, там сейчас работают аварийные партии. Реактор в норме, ход в норме, управление в норме.

— Люди.

— Уточняем.

— Не уточняйте. Скажите цифру, которая у вас уже есть, и потом уточняйте.

Старпом на мгновение опустил глаза.

— Сорок один. Из них двадцать шесть — на орудийных платформах.

Суровцев кивнул.

— «Сто семьдесят шестой»?

— Примерно то же самое. У них хуже с зенитками и лучше с герметичностью.

— А у противника?

Старпом понял вопрос без пояснений, и это тоже было причиной, по которой он держался на должности.

— Попаданий по нему зафиксировано семь. Ни одного критического. Он ушёл своим ходом, на маршевых, не хромая.

Вот тут вице-адмиралу Суровцеву стало по-настоящему нехорошо.

Это было ощущение сугубо профессиональное и потому особенно неприятное. Он мог принять поражение от превосходящих сил. Мог принять поражение от глупой случайности — за время войны таких случайностей набралось достаточно, чтобы составить отдельный курс лекций. Чего он не мог принять, так это аккуратной, экономной, откровенно наглой работы: подойти из мёртвой зоны, отдать всё, что есть, получить семь царапин и уйти под зонтик.

Так работал ровно один человек во флоте противника.

— Васильков, — сказал Суровцев.

Старпом моргнул.

— Мы подняли записи эфира, господин вице-адмирал. Я как раз хотел…

— Не надо записей. Включите, конечно, но не надо.

Записи он всё-таки прослушал, потому что порядок есть порядок. Из динамика полилось обычное боевое: короткие цифры, доклады башен, чей-то торопливый, — и на четвёртой секунде голос, который Суровцев узнал бы в любом эфире, при любых помехах, на любом языке.

Голос произнёс: «Доворот вправо на три, кормовые не жалеть». Спокойно. Немного скучающе. Так говорят человеку, который забыл закрыть за собой дверь.

Суровцев велел выключить.

Значит, вот в чём было дело.

Он потратил время перед началом сражения на то, чтобы найти на карте линкор «Афина». Он строил вокруг этого поиска всю схему прикрытия левого фланга, он держал два корабля в резерве специально под «Афину», он даже отдельно предупредил командиров штурмовых групп, что если линкор появится, абордажи сворачиваются немедленно. Линкор не появился. Суровцев сделал единственный логичный вывод — что Василькова в системе нет, — и вычеркнул его из уравнения. Аккуратно. Как вычёркивают слагаемое, равное нулю.

А Васильков в это время сидел на номерном лёгком крейсере. На безымянной железке с четырёхзначной цифрой на борту, каких в имперском флоте несколько сотен, и все они на тактической карте выглядят одинаково — как мелкий мусор, который смотришь в последнюю очередь.

Пятнадцать лет знакомства, начиная с Нахимовского, где они сидели через проход и где Суровцев впервые обнаружил, что бывают люди, которые получают правильный ответ, не проделав вычислений. И за все эти годы он так и не научился закладывать в расчёт простейшую вещь: этот человек не сидит там, где ему полагается сидеть по званию.

— Господин вице-адмирал, — вывел Суровцева из задумчивости старпом. — Есть ещё одно.

— Говорите.

— Перед отходом крейсер противника подобрал шаттл. Наш. Один из десантных, приписанных к «Новороссийску», бортовой в сводке. Он шёл от «Елизаветы» без запроса и без опознавания, крейсер снизил ход, принял его в док и только после этого начал отход.

В мостике стало очень тихо.

— Повторите, — сказал Суровцев. — Медленно.

Старпом повторил медленно.

Вице-адмирал откинулся в кресле и посмотрел на потолок, где над центральным постом тянулся кабельный лоток, и один из хомутов на нём был свёрнут набок ударной волной.

Вот теперь всё сходилось, и сходилось отвратительно.

Потому что двенадцать минут назад «Новороссийск» стоял неподвижно. Он был сцеплен абордажными тросами с «Елизаветой Первой» — четыре линии, натянутые в струну, по которым в этот момент шли люди, — и в таком положении крейсер представлял собой не боевой корабль, а мишень, аккуратно закреплённую на подставке. Ни манёвра. Ни разворота. Ни возможности уйти из-под удара.

Васильков мог даже не стрелять. Васильков мог разогнаться и войти носом в середину корпуса, и на этом закончилась бы и карьера вице-адмирала Суровцева, и его флагман, и, вероятно, само сражение.

Он этого делать не стал.

И явно не из альтруистических настроений. Нет. Васильков отработал по орудийным платформам и по зениткам — то есть по тому, что могло помешать шаттлу выйти из зоны и дойти до него живым. Он стриг «Новороссийску» когти, а не отрывал голову. И сделал он это не из благородства, не из старой памяти и не из уважения к бывшему однокурснику, а потому, что таран убил бы всех, кто в этот момент находился между двумя кораблями.

В том числе в шаттле.

— Настасья Николаевна, — сказал Суровцев в потолок.

— Простите?

— В шаттле была контр-адмирал Зимина. — Он выпрямился. — Занесите в журнал: командующий эскадрой противника с борта «Елизаветы Первой» эвакуирована, находится на номерном крейсере под флагом контр-адмирала Василькова. С этой минуты все расчёты строим исходя из этого.

Старпом молча ввёл запись.

Суровцев тем временем производил подсчёт, который сам считал занятием бесполезным, но от которого не мог удержаться.

Сегодня Васильков должен был погибнуть трижды. Первый раз — когда полез в сектор, где против него стояли линкор и два крейсера. Второй — когда шёл на сближение по прямой, подставляя борт. Третий — когда снижал ход, чтобы принять шаттл, и полторы минуты болтался с открытым доком в двенадцати тысячах от чужих орудий.

Он не погиб ни разу.

А Суровцев за те же четверть часа получил внутрь флагмана бомбу в форме ребёнка, потерял сорок одного человека, треть артиллерии и половину зениток, и всё это при том, что расчёты его были верны, а действия — правильны.

Есть теория, согласно которой удача есть статистика, рассмотренная человеком с плохой памятью. Валериан Николаевич эту теорию знал, ценил и в неё не верил ни секунды.

— Господин вице-адмирал.

Голос принадлежал офицеру дальнего обнаружения, и в нём было то напряжение, которое не подделывается.

— Изменение обстановки в секторе. Крепости противника приближаются и разворачиваются по фронту. Дальняя группа — четыреста единиц, дистанция сокращается. Вторая группа, около сотни, обходит нас с нижней полусферы. Есть отметки на верхнем и правом направлениях.

— Скорость первой группы?

— Четыре единицы, господин вице-адмирал.

На тактическом экране это выглядело почти красиво. Россыпь красных значков, расходящаяся широкой дугой, — медленно, размеренно, без спешки, потому что спешить крепостям было решительно некуда. Они не догоняли. Они закрывали мышеловку.

Вице-адмирал смотрел на экран и считал.

Счёт вышел короткий. Через минут двадцать эти стволы крепостных орудий получат разрешение на открытие огня. И тогда наличие или отсутствие победы на палубах «Елизаветы» и прочих будет иметь ровно нулевое значение, потому что стрелять будут по корпусам, а не по палубам, и своих там будет столько же, сколько чужих.

Выход был один, и он был отвратителен.

— Прекратить абордажные действия, — почти крикнул вице-адмирал Суровцев. — Всем кораблям. Штурмовым командам — немедленный возврат на борт.

Мостик отреагировал не сразу.

— Господин вице-адмирал, — старпом произнёс это очень осторожно. — Мы их практически дожали. «Елизавета» уже наша, на остальных сопротивление очаговое. Полчаса, и эскадра Зиминой перестанет существовать как соединение.

— Через полчаса как соединение перестанем существовать мы.

— Но мы побеждаем.

— Побеждали, — поправил своего старпома, Суровцев. — Это разные вещи.

Он видел по лицам, что его не поняли. Не то чтобы не подчинились — не поняли. Люди пятнадцать минут назад чувствовали себя на коне.

Суровцев встал, подошёл к посту связи и протянул руку. Оператор вложил в неё гарнитуру.

— Общий, открытым.

— Открытым, господин вице-адмирал? Нас слышат все.

— Именно.

Он надел гарнитуру.

— Всем штурмовым командам эскадры. Говорит вице-адмирал Суровцев. Абордажные действия прекратить немедленно. Повторяю: немедленно. Приказ не обсуждается и не уточняется. Оставить занятые отсеки, отойти к точкам входа, возвращаться на свои корабли кратчайшим маршрутом. Раненых выносить. Пленных не брать. Трофеи не брать. Всё, что вы там нашли, вам не понадобится.

Он выдержал паузу ровно в одну секунду.

— Выполнять.

Он вернул гарнитуру оператору, и на мостике «Новороссийска» сделалось тихо.

— Деактивировать тросы, — приказал Суровцев.