— Теперь послушайте, с чем именно вы согласились, — я продолжил. — Я буду говорить медленно. Не потому что вы плохо соображаете, а потому что после никто не должен сказать, будто недослышал.

— Говорите медленно, — разрешил Суровцев. — Мне спешить особенно некуда.

— Первое. Ваши погибшие и критически повреждённые корабли остаются здесь.

Он молчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить, стоит ли делать вид, будто он не понял.

— Тридцать вымпелов, — сказал он наконец. — Василькова, вы же понимаете, что это не металлолом. Там люди.

— Там были люди, — сказал я. — Экипажи с тех, что ещё дышат, вы снимете. Я дам вам на это время, если вежливо попросите. Но корабли остаются. Все тридцать.

— Двадцать восемь, — уточнил Валериан Николаевич.

— Тем лучше для вас.

Айк, стоявший у своего кресла с видом человека, чью квартиру снимают посуточно, чуть шевельнул бровью. Зимина не шевельнула ничем. Она стояла боком и смотрела в тактический экран так, будто хотела прожечь в нём дырку и вылезти наружу.

— Повторю, — сказал я. — Никаких буксиров. Ни одного троса. Уходят только те корабли, которые идут сами. Своим ходом, своими двигателями, без посторонней помощи.

— Это уже мелочность, контр-адмирал.

— Это арифметика. Тем более что всё, что вы потащите на тросе, будет тормозить колонну. Колонна, которая тормозит, час идёт мимо фортов вместо двадцати минут. За это время у кого-нибудь из канониров обязательно зачешется палец.

— У кого-нибудь из ваших или из моих?

— Вот именно, — сказал я.

Он усмехнулся. Ему нравилось, когда с ним разговаривали как со взрослым, и это была его слабость, потому что взрослым он был не всегда.

— Второе. И тут я попрошу вас слушать особенно внимательно. Трофейные корабли вы также не уводите.

— У меня нет трофеев, — пожал плечами вице-адмирал Суровцев.

— У вас на палубах четырнадцати кораблей Настасьи Николаевны стоят ваши штурмовики. Если хотя бы один из этих четырнадцати сдвинется с места в вашу сторону, я сочту это буксировкой.

— А если он сдвинется сам? Там повреждено управление.

— Тогда пусть он сдвигается в мою сторону. Я не буду придирчив.

Настасья Зимина повернула голову. Впервые за десять минут. Я старался на неё не смотреть, потому что смотреть на неё сейчас означало приглашать её в разговор, а в этом разговоре ей было нечего делать — по крайней мере, пока я не договорю.

— Третье, — продолжил я. — Ни одного выстрела. Я перечислю, чтобы потом не было толкований. Ни одного выстрела по кораблям. Ни одного выстрела внутри кораблей — по людям, по переборкам, по замкам, по чему угодно. Ни одного выстрела по фортам. Это правило действует с той секунды, как вы скажете «да», и до той секунды, как последний ваш вымпел выйдет из зоны, и ещё сутки после, просто чтобы вам было о чём подумать в дороге.

— А если по мне выстрелят?

— Не выстрелят.

— Вы отвечаете за полтысячи крепостей?

— Я отвечаю за свои слова, — сказал я. — Приказ уже отдан. Канониры первой линии не открывают огонь ни при каких обстоятельствах. Только по моему личному голосу. Не по сигналу, не по коду, не по инициативе старшего в башне. По голосу.

Айк за моей спиной издал очень короткий звук. Я знал этот звук. Он означал: «на моём корабле», и ещё он означал, что вечером мне об этом напомнят.

Суровцев молчал.

Я смотрел на него в экран и видел человека, который пересчитывал корабли и свои шансы выбраться из мышеловки. Это был честный счёт, и я его понимал. На его месте я считал бы то же самое.

Он полагал, что я не смогу. Что если он упрётся, если начнёт торговаться, если поведёт колонну не туда — я буду тянуть, уточнять, запрашивать, а потом махну рукой, потому что смести плазмой семьдесят его вымпелов означало смести вместе с ними четырнадцать кораблей Настасьи Николаевны с её людьми внутри. Он считал, что это меня остановит.

Поэтому я ничего не сказал. Я просто продолжал на него смотреть.

Есть вещи, которые нельзя произнести вслух, не испортив. Скажешь — и это угроза, а угроза всегда немножко смешна, потому что её можно обсудить. Промолчишь — и человек сам себе всё объяснит, причём убедительнее, чем ты бы это сделал.

Суровцев смотрел на меня секунды четыре. За эти четыре секунды у него на лице ничего не поменялось — и поменялось всё. Так бывает, когда игрок понимает, что напротив сидит не игрок.

— Настасья Николаевна, — сказал он, не отводя от меня глаз, — вам крупно повезло с союзником по сектору.

— Мне повезло, что у меня осталось четырнадцать кораблей, — сказала Зимина. — Не путайте везение с остатками.

— Согласен, — сказал Суровцев. — Со всем согласен, Александр Иванович. Тридцать корпусов ваши. Буксиров нет. Трофеев нет. Огня не открываем. Час на съём и эвакуацию моих экипажей.

— Сорок минут, — сказал я.

— Не издевайтесь.

— И не собирался. Время пошло.

— Договорились.

Он отключился первым, и это тоже было понятно: уходить нужно на своей реплике, даже если реплики нет.

Первые пять минут ничего не происходило, и это были самые длинные пять минут за сутки.

Потом на тактическом экране погас первый маркер сцепки. Потом второй. Потом они пошли гаснуть подряд, неровно, как гаснут окна в доме, где люди ложатся спать в разное время.

— «Стремительный» докладывает: чужие уходят с палубы, — говорила Зимина в гарнитуру. Она говорила негромко и почти без пауз, и голос у неё был ровный, как у диспетчера. — Повторите про кормовой шлюз. Сколько?.. Хорошо. Нет, не преследовать. Я сказала: не преследовать, Ефим Петрович, я знаю, что вам хочется. Знаю. Потом.

Она слушала, кивала экрану, который её не видел, и снова говорила:

— «Двести четвёртый», доложите магнитные захваты… Убрали? Все три?.. А тросы?

Я стоял и смотрел, как эскадра, которая мгновение назад была одним спутанным клубком железа, медленно расплетается на две. Это, между прочим, редкое зрелище. Обычно такие клубки распутывают снаружи и другими инструментами.

— Убирают магнитные тросы, — сказала Зимина в сторону, для меня. — На «Стремительном» рубят, потому что лебёдка сгорела. Он спрашивает, считается ли это выстрелом.

— Резак не считается.

— Я так и ответила. — Она снова наклонилась к панели. — Ефим Петрович, резак не считается. Только не режьте по нашей обшивке, у нас её и так осталось на один хороший чих.

Штурмовики Суровцева уходили организованно, и это меня беспокоило больше, чем если бы они уходили в панике. Организованно — значит, кто-то ими руководит. Кто-то, кто по-прежнему считает их боевой единицей, а не толпой людей, которым повезло.

Через двадцать минут пошла вторая волна: катера и боты потянулись к тем его кораблям, которые уже никуда не шли. Снимали своих. Через оптику это выглядело почти мирно, если не смотреть на то, откуда именно их снимают.

— Двое не ушли, — сказала Зимина, прикрыв микрофон ладонью. — На «двести четвёртом» двое их штурмовиков заперлись в агрегатной и не верят ни одному слову.

— Им и не следует верить нам. Пусть им скажет их собственный офицер. На их частоте, своим голосом, с позывным.

— А если они всё равно не выйдут?

— Тогда вы поставите у двери человека с терпением и пойдёте заниматься делами. Двое испуганных людей в агрегатной — не повод пересматривать договор.

Зимина посмотрела на меня так, будто собиралась возразить, и вернулась к микрофону. Возражать было некогда.

— Форты, — сказал я в общий канал. — Всем башням первой и второй линии. Огонь не открывать. Ни по одиночным целям, ни по группам, ни при сближении, ни при манёвре противника в вашу сторону. Только по моему голосу. Повторите приём поочерёдно.

Череда подтверждений — это долго, даже пакетом. Я слушал их до конца. Айк слушал вместе со мной, стоя рядом, и его молчание было плотным, как дым.

А потом я сделал вещь, которую делать не следовало.

Я прошёл через мостик к пульту дежурного оператора связи — молодой парень, вторые сутки без смены, глаза как у совы, — и вежливо попросил его подвинуться. Он подвинулся. Все они всегда подвигаются, вот в чём беда.

Я нашёл группу каналов, идущих вниз, на планету. Правительственная линия. Линия генерал-губернатора. Резервная. Дублирующая резервную, потому что кто-то когда-то очень боялся остаться без связи.

И выключил их. Все.

— Александр Иванович.

Айк умел произносить моё имя и отчество так, что получалось полное имя корабля с бортовым номером.

— Да, Аякс.

— На моём корабле, — сказал он, — есть дежурный оператор связи. Он получает жалованье. У него есть допуск. У него, простите, есть даже фамилия.

— Я заметил. Хороший специалист.

— Тогда почему за его пультом находитесь вы?

— Потому что мне так удобнее.

Пападакис посмотрел на потемневшие индикаторы нижних каналов. Потом на меня. Потом опять на индикаторы, как будто рассчитывал, что за это время они что-нибудь объяснят.

— Внизу, — сказал он осторожно, — сидит генерал-губернатор. Который вскоре захочет узнать, почему над его головой семьдесят чужих вымпелов идут строем и никто в них не стреляет.

— Захочет.

— И не сможет спросить.

— Не сможет.

— Александр Иванович, я командир этого корабля, и я имею право знать…

— Имеете, — согласился я.

И ничего не сказал.

Это, пожалуй, было хуже всего. Айк не выносил, когда с ним соглашались и на этом заканчивали. Он постоял ещё немного, потом отошёл к своему креслу и сел в него так основательно, что кресло крякнуло. Лейтенант Завадовская, сидевшая через два пульта, очень старательно смотрела в свою панель. Уши у неё при этом были повёрнуты ко мне — я не знаю, как она это делала, но выглядело именно так.

— Анфиса Сергеевна, — сказал я.

— Слушаю.

— Нижние каналы отключены до моего распоряжения. Если оттуда пойдёт запрос по аварийному контуру, вы его примете, зафиксируете и не ответите.

— Не отвечать — это тоже ответ, — сказала она. И тут же добавила: — Виновата. Есть принять и не отвечать.

Зимина оторвалась от своих капитанов ровно на секунду, посмотрела на тёмные индикаторы, потом на меня, и я увидел, как у неё в голове начинает крутиться то же самое колесо, что и у Айка. Но у неё в этот момент четырнадцать капитанов одновременно рассказывали, кто и как выходит из её кораблей, и колесо она остановила.

— Потом, — сказала она мне.

— Потом, — согласился я.

Через тридцать девять минут семьдесят с небольшим вымпелов противника стояли в походном ордере.

Это был плохой ордер. Покорёженный, с дырами там, где должны были идти корабли, оставшиеся здесь навсегда. Но это был ордер, и составил его человек, который умел это делать.

— Валериан Николаевич.

— Александр Иванович. — Он был уже не в чужом кителе, а в комбинезоне без знаков различия, и выглядел в нём куда естественнее. — Готовы. Экипажи сняты. Захваты убраны. Курс на выход через северный проход, скорость десять.

— Скорость десять, — повторил я. — Не одиннадцать и не двенадцать.

— Да-да, я понял.

— И ещё одно. Вы пойдёте мимо «линии» крепостей. Довольно близко. Ближе, чем вам захочется.

— Я заметил по схеме.

— Так вот. Не выкиньте фортеля. Ни на проходе, ни на выходе, ни через час после выхода, когда впереди будет чистое пространство и покажется, что вы уже в безопасности.

Он улыбнулся. Медленно, одними уголками.

— Вы сегодня уже видели, как они работают, — сказал я. — Вы видели, как они разворачиваются. Как перестраивают конфигурацию. Вы, кажется, единственный человек в этом секторе, кто видел это своими глазами и остался, чтобы об этом рассказать.

— Я запомнил.

— Тогда мне больше нечего добавить. Счастливого пути, Валериан Николаевич.

— И вам не хворать, Васильков.

Он ещё раз улыбнулся — и не ответил ни слова про фортель. Пусть трясутся. Пусть считают, что он что-то задумал; чем дольше они считают, тем меньше у них времени на то, чтобы думать о чём-то полезном.

Экран погас.

Суровцев отвернулся от погасшего экрана и обвёл глазами свой мостик — тот же самый, который трое суток назад был чистым.

Атаковать он и так не собирался, и это его слегка забавляло: за последние двадцать минут он потратил уйму сил, чтобы противник заподозрил в нём намерение, которого не было.

Причин было три, и он честно их перебрал, как перебирают ключи от квартиры, в которую больше не вернёшься.

Во-первых, Васильков был прав насчет манёвренности фортов, о которой он раньше не догадывался.

Во-вторых, защитные поля. Их не было. Ни на одном его вымпеле, ни на флагмане, ни на тех, которые ещё считались боеспособными. Эскадру, идущую без полей мимо нескольких сотен крепостей, можно расстрелять из любой точки, под любым углом, в любом порядке — хоть по алфавиту.

А в-третьих…

В-третьих, было то, о чём на этом мостике знали два человека, и второй сейчас находился очень далеко отсюда.

Суровцев знал, что если потребуется Васильков приведёт свои угрозы в исполнение. А если, нет, то их исполнит Зимина, уже созревшая чтобы мстить. Второе почему-то представлялось отчётливее.

— Курс два-семь-ноль, — сказал он. — Скорость десять. Не больше. Мимо крепостей идём вежливо. Башни развернуть от них, стволы в нейтраль, чтобы никто не нервничал.

— Есть. Что дальше, Валериан Николаевич?

— А дальше выйдем на открытое пространство и встанем на безопасном расстоянии.

— Встанем? — переспросил старпом.

— Встанем, — подтвердил, улыбнувшись, вице-адмирал Суровцев. — Разговор не окончен.

Он опустился в кресло и вытянул ноги.