Врач не двинулся с места.

— Я вас прекрасно слышу, господин контр-адмирал, — сказал он, не отрываясь от планшета. — Выйду, как только закончу осмотр. Осмотр не закончен по одной-единственной причине: пациентка предпочитает войну.

— Пациентка предпочитает доклад, — отозвалась Настасья Николаевна. — Войну она уже проиграла.

Доктор приложил датчик к её запястью, потом к шее, потом развернул над повязкой рамку сканера, и всё это вышло у него одной непрерывной чередой движений, в которой читались тридцать лет привычки работать при начальстве, мешающем работать. На меня он больше не смотрел. Я мог быть командующим соединением, посетителем или предметом обстановки — на скорость его рук это не влияло никак.

— Разрешите обратиться, господин контр-адмирал.

Завадовская тоже никуда не делась. Она стояла у изголовья капсулы, сложив руки за спиной, и смотрела на меня тем безукоризненно служебным взглядом, за которым у неё всегда прячется вопрос.

— Обращайтесь, лейтенант.

— Вы направили меня сюда, чтобы я вернулась с докладом.

— Направил.

— А потом пришли сами. Я не успела дойти обратно. Мне хотелось бы понять, где я потеряла время.

Вот за что я ценю офицеров младшего звена. Они формулируют так, что придраться не к чему, а ответить нечего.

— Вы не потеряли времени. Мне нездоровится.

— Вам нездоровится? — переспросила Анфиса Сергеевна.

— Старые раны. Возраст, знаете ли, берёт своё.

— Вам тридцать четыре, господин контр-адмирал.

— Тем более обидно. — Я заложил руки за спину и добавил в голос ровно столько казённой скуки, сколько нужно, чтобы фраза считалась объяснением: — А раз уж я оказался в этом прекрасном медблоке по собственной надобности, счёл уместным справиться о состоянии контр-адмирала Зиминой. Лично. Из уважения к званию.

— Из уважения к званию, — согласилась Завадовская.

Согласилась она так, как соглашаются с прогнозом погоды: вежливо, полностью и не веря ни единому слову. Хуже того, у неё дрогнул угол рта. Ещё хуже — Настасья Николаевна это заметила, и я по её лицу увидел, что заметила.

Есть на свете вещи, против которых бессилен любой устав, и первая из них — женская проницательность в замкнутом помещении.

— Лейтенант Завадовская.

— Слушаю.

— Вопрос о том, зачем контр-адмирал появляется в том или ином отсеке собственного флагмана, не входит в круг обязанностей старшего помощника. Возвращайтесь на мостик. Капитану Пападакису передайте, что я в принимаю процедуры и что связь держать по внутренней.

— Есть возвращаться на мостик. — Она сделала уставной поворот, безупречный до неприличия.

У самой двери Анфиса Сергеевна улыбнулась. Я видел это отчётливо, потому что специально смотрел ей в спину именно ради этого. Улыбка была короткая, спрятанная и совершенно не служебная — так улыбаются люди, которые унесли с собой чужую тайну и уже придумали, в какой момент её не рассказать.

— Доктор, — сказал я, когда переборка сошлась. — Соседняя капсула. Настройте на меня.

Врач наконец поднял голову.

— По какому диагнозу прикажете настраивать?

— Восстановление сил.

— Такого диагноза нет.

— Придумайте, — предложил я. — Вы врач, у вас должна быть богатая номенклатура.

— Переутомление второй степени, — произнёс он с той свинцовой серьёзностью, с какой опытные люди озвучивают то, во что не верят. — Общий восстановительный цикл, сорок минут, без наркоза. Уснёте сами, если организм захочет.

— Поверьте, организм захочет.

Он отошёл к соседней капсуле и занялся настройкой. Работал он так же, как осматривал: без единого лишнего движения и с выражением человека, который уже перестал удивляться. Крышка поднялась, внутренний свет сменился с дежурного на рабочий, манипуляторы один за другим сложились в готовность.

— Готово. Китель и брюки снимаются полностью, датчики работают по коже.

— Благодарю. И вот ещё что. — Я взглянул на хронометр с озабоченностью человека, которому только что доложили нечто важное, чего ему никто не докладывал. — В ходе дуэли мы получили попадание в район артиллерийской башни. Раненых, вероятно, скоро подвезут. Разверните приёмный пост, заберите андроидов и займитесь этим.

Доктор посмотрел на меня долгим взглядом. Так смотрит человек, у которого есть три возражения, из них два уставных.

— Мне доложили, что потерь на борту нет, — сказал он.

— Доклады уточняются.

— Разумеется, господин контр-адмирал. Доклады имеют такое свойство. — Он аккуратно положил планшет на край каталки, экраном вниз. — Настасья Николаевна, ложитесь. Крышку я оставлю открытой, цикл не запускаю. Но лежать вы будете, иначе я вернусь через десять минут с двумя санитарами и уставом.

— Договорились, — кивнула Зимина.

— И ещё, — добавил он уже от двери, не оборачиваясь. — Если пациентка встанет, датчики мне об этом сообщат. Они сообщат мне даже то, чего я не спрашивал. Это очень хорошие датчики, я их выбирал сам.

Андроид-медсестра, беззвучно возникшая на пороге, помогла Настасье Николаевне перебраться в капсулу, увела каталку, забрала разрезанный мундир, и через минуту в офицерском боксе не осталось никого, кроме нас двоих и негромкого ровного гудения, с каким работает дорогая техника, которой не приходилось объяснять, что идёт война.

И вот тут стало неловко.

Неловкость эта была честно заработана, и оба мы знали цену вопроса. Несколько часов назад мы разговаривали в последний раз, и разговор тот вышел из тех, после которых на флоте обычно пишут рапорты. Она излагала мне план обороны системы. Я объяснял ей, что план этот держится на предположении о разумности противника. Потом я снял с её линии полсотни крепостей, увёл их за планету и поставил там, где считал нужным, а согласование провёл в порядке, который я предпочитаю называть инициативой, а она назвала прямо и коротко.

Вскоре выяснилось, что план обороны Валериан Николаевич Суровцев прочитал, как афишу.

В таких случаях правота — самая неудобная собственность из всех, какие бывают. Её некуда деть.

Настасья Николаевна лежала, глядя в потолок. Простыня была натянута до груди, руки поверх, и одна ладонь машинально гладила край капсулы, как гладят подлокотник в чужом кабинете. Волосы, слипшиеся на висках, ей кто-то уже успел убрать назад. Лицо оставалось серым.

— Спасибо, — сказала она в потолок.

— Не за что.

— Это неправда, но пусть.

Мы помолчали. Я стоял посреди бокса, как приглашённый на чужой юбилей.

— Вы пришли туда с одним лёгким крейсером, — сказала она. — В центр сектора. Без прикрытия.

— С прикрытием. За мной шли четыреста фортов.

— Они шли со скоростью четыре единицы.

— Тем не менее шли.

Она повернула голову. Двигалась Настасья Николаевна по-прежнему медленно, зато глаза у неё работали в полную силу — те самые глаза, из-за которых половина Нахимовского в своё время училась хуже, чем могла.

— Александр Иванович. Зачем?

Вопрос был прямой, и на прямой вопрос полагается прямой ответ. Я его знал. Он был короткий и состоял из одного предложения, после которого пришлось бы жить дальше.

— Был приказ, — ответил я.

— Чей?

— Его Величества. Он вышел на мой личный канал и попросил вас подобрать. Я исполнил.

Врать я умею, но ей — средне. Или даже — плохо. Но она в этот момент занималась другим: приподнялась на локте, забыв про бедро, и тут же побледнела ещё на тон.

— Лежите!

— С вами вышел на канал император, — повторила она, укладываясь обратно. — Откуда? Из резиденции? Значит, всё правда. Император был на Сураже-4. Всё время был там.

Тишина, которая наступила после этого, имела вес.

— Так вы знали?

— Я узнала за пятнадцать минут до того, как экипаж моего линкора перестал существовать. Мне сообщил об этом он сам. Вернее, не он.

И вот тут мы оба вцепились в эту тему обеими руками. Есть разговоры, в которых главное лежит на поверхности и жжётся, а рядом лежит другое, большое, безопасное и государственной важности, — и оба собеседника с облегчением хватаются за второе. Я подтащил к её капсуле кресло и сел. Это было первое разумное решение, принятое мною в медблоке.

— Рассказывайте. С абордажа.

— С абордажа. — Она смотрела в потолок и говорила ровно, как докладывают о чужой эскадре. — Тросы завели с трёх сторон, поля к тому времени не было. Резаки. Я приказал держать верхнюю палубу. Потом… Их было очень много, контр-адмирал. Мы проиграли. А после появился Иван Константинович.

— Появился.

— Он вышел в коридор в сопровождении двух Алексов, и это было первое, что меня насторожило…

Дальше она поведала мне всю историю её освобождения и побега с верхней палубы.

— Гинце, — покачал я головой, не переставая удивляться его выдумкам и изобретениям.

— Он самый. Профессор своё дело знает: я стояла к этой копии ближе, чем сейчас к вам, и ничего не заподозрила. Ни походки, ни голоса.

— Что было дальше?

— Алексы увели погоню. Иван Константинович — в смысле его копия — сказал мне об этом уже в стыковочном рукаве, ровным голосом, и добавил, что они выполнили задачу. Он посадил меня в трофейный шаттл и попрощался.

— А сам остался?

— Да. — Настасья Николаевна повернула голову и посмотрела на меня. — Сказал, что ему поручено ещё одно задание на борту. Не уточнил какое. И вернулся внутрь.

Я сидел и складывал в голове хронологию, и хронология складывалась отвратительно быстро.

— Валериан Николаевич Суровцев за всё сражение ни разу не вышел в эфир, — подытожил я. — Его флагман принимал наши залпы молча. Дуэль длилась прилично, мы разобрали ему половину артиллерии, а с мостика «Новороссийска» не прозвучало ни слова. Значит, он был на «Елизавете». Он всегда идёт с абордажными партиями, когда чует трофеи.

— Вы полагаете…

— Я полагаю, что задание, оставленное на борту, было ростом с вице-адмирала.

Она довольно долго молчала.

— Изделие профессора Гинце в форме восьмилетнего мальчика, — произнесла она наконец, — идёт по захваченному линкору убивать командующего эскадрой противника. Александр Иванович, вы понимаете, что мы с вами это сейчас обсуждаем как расписание дежурств?

— Понимаю. Мне это тоже не нравится.

— По другой причине, — сказала она, и я поразился, до чего быстро она соображает даже с такими показателями. — Вам не нравится, что не это сделали не вы.

Я мог бы возразить. Возражать было бы честнее.

— Мы с Валерианом Николаевичем учились вместе, — сказал я. — И я хранил это для себя. Не то чтобы я собирался его убивать. Мне хватило бы двадцати секунд, чтобы объяснить ему, кто он такой, и я четырнадцать лет подбирал формулировки. Теперь, возможно, объяснять некому.

— Из вас вышел бы прекрасный кредитор, — заметила Зимина. — Вы носите долги в кармане и достаёте по праздникам.

— Долги — единственная валюта, которая на войне не обесценивается.

Я поднялся, снял китель и повесил его на скобу у соседней капсулы. Просто потому, что дальше сидеть в кителе, объясняя врачу переутомление, было уже неприлично даже по моим меркам. За кителем последовала рубашка. Датчики работают по коже, доктор был предельно ясен.

В помещении стало очень тихо. Гудение капсул к этой тишине не относилось.

— У вас шрам под левой лопаткой, — сказала Настасья Николаевна.

— Есть такое.

— Я его помню.

Он у меня с той истории, о которой она знать не могла, но она знала, и в этом «помню» уместилось больше, чем в любом рапорте. Я стоял к ней спиной и очень внимательно рассматривал панель управления, где не было ничего интересного.

— Настасья Николаевна.

— Да.

— Император меня ни о чём не просил.

Я повернулся. Она смотрела на меня с приподнятой головой, и простыня уже не была натянута до груди, а лежала как лежала, и в офицерском боксе крейсера «2525» сделалось на несколько градусов теплее, чем предусматривала система климата.

— Вернее, просил, — продолжил я. — Но я уже и сам шёл. Я снял корабль с позиции за десять минут до его вызова. Тоннели были пустые, держать крейсер у фортов не имело смысла, и я приказал идти в сектор. Это по протоколу. А то, что в протокол не попало, так это когда на карте погас ваш линкор, я перестал понимать, зачем мне этот сектор, эта система и эта война.

Она не ответила. Я подошёл ближе.

— Я критиковал ваш план, и план был действий плох, — я пожал плечами и улыбнулся. — Я готов повторить это на любом разборе, при любом составе комиссии, письменно. Но когда я увидел, как эта отметка «Елизаветы Первой» меняет цвет и гаснет, правота показалась мне самым бесполезным имуществом из всех, что у меня есть.

— Александр Иванович.

— Что.

— Замолчите, пожалуйста, — сказала Настасья Николаевна. — Вы говорите уже полторы минуты, а я теряю кровь, силы и… терпение.

Она протянула руку. Ладонь была холодная.

Я наклонился.

Поцелуй вышел неправильный со всех точек зрения. Она лежала, я стоял; между нами находился борт регенерационной капсулы, конструкторы которой не предусматривали такого сценария; у неё дрожали пальцы, а у меня — рука, которой я упирался в край. Разбирать эту сцену на комиссии я бы не взялся.

— Я думала, вы не успеете, — сказала она мне куда-то в шею.

— Я всегда успеваю. Опаздываю, но успеваю.

— Не отпускайте.

— Не отпущу.

Где-то за переборкой доктор разворачивал приёмный пост под раненых, которых не было. Где-то в двух сотнях тысяч километров четыреста крепостей смыкали кольцо вокруг человека, с которым мне, возможно, уже не поговорить. Всё это существовало, всё это было важно, и всё это могло подождать минут сорок.

Я перешагнул через борт и лёг рядом…