Форты второй «линии» пропустили нас внутрь строя и сомкнулись за кормой, и я позволил себе сесть в кресло всей спиной.

Крепости стояли вокруг «2525» громоздко и обстоятельно, как составленные в круг телеги. Ближняя висела так близко, что на её борту читались номер, полустёртая эмблема гарнизона и длинная борозда от касательного попадания, которую ремонтная партия успела обвести жёлтой краской, чтобы не забыть про неё после боя. Сотня таких сооружений — даже не эскадра прикрытия. Это укреплённый двор, куда заводят побитую лошадь и перестают оглядываться.

Оглядываться, впрочем, было на что. На дальней кромке тактической карты медленно, с торжественностью похоронной процессии, сходились отметки первой «линии». Четыре сотни крепостей шли по обводной, каждая своим курсом и своей скоростью, и промежутки между ними закрывались, так скажем, с неотвратимостью. Гроздья сцепленных кораблей в центре сектора — вымпелы Суровцева, приросшие тросами к мёртвым корпусам эскадры контр-адмирала Зиминой, оказывались внутри этого круга, и оттуда её уже никто не выковыривал.

Я смотрел на карту и ждал доклада, которого мне никто не обещал.

Он пришёл через восемь минут после того, как створки ангара закрылись за трофейным челноком, и пришёл не по служебной линии, а по внутрикорабельной связи.

— Господин контр-адмирал, старший медик. Разрешите доложить по принятой на борт.

Голос был ровный, немолодой и слегка гнусавый, из тех, которыми на космофлоте сообщают и о вывихнутом пальце, и о конце света. Именно по этой ровности я и понял, что дело хуже, чем мне хотелось бы.

— Докладывайте, док.

— Контр-адмирал Зимина доставлена в медблок в сознании. Проникающее ранение левого бедра, осколочное, давность около часа. Системами бронескафа наложен жгут. Кровопотеря значительная. Показатели ниже нормы по всем позициям, состояние стабильно тяжёлое.

— Что значит «стабильно тяжёлое»?

— Это значит, что она разговаривает, господин контр-адмирал. Причём громко.

Я сжал край стола так, что пластик отозвался коротким скрипом.

Час. Ровно столько времени прошло с того момента, как контр-адмирал Зимина отстыковалась от своего линкора и пошла через сектор, полный чужих зениток, крутя такие развороты, что у меня на мостике люди забывали дышать. Всё это время Настасья Николаевна летала с дырой в ноге, наложив себе жгут, и не сочла нужным упомянуть об этом ни в одном сеансе связи. Более того, она нашла время для отдельной претензии в мой адрес — о том, что я вечно опаздываю.

Женщина, за которую сегодня просил император, оказалась ещё и человеком, который врёт в эфир из принципа.

— Что вы предпринимаете?

— Готовим регенерационную капсулу, господин контр-адмирал. Мы уже в палате.

— Держите меня в курсе. Постоянно. Отбой.

Я выключил связь. Мостик работал в прежнем ритме, и никто на меня не смотрел.

— Лейтенант Завадовская.

Анфиса Сергеевна обернулась от пульта с таким видом, будто только что заступила на вахту, а не пропустила через себя эфир четырёхсот гарнизонов крепостей.

— Слушаю, господин контр-адмирал?

— Передайте вахту второму номеру и спуститесь в медблок. Мне нужно знать, как там дела. Не сводка. Подробно.

— Есть спуститься в медблок. — Она поднялась и на секунду задержалась, поправляя манжет. — Что передать контр-адмиралу Зиминой?

— Ничего не передавать. Посмотреть, как у неё дела, и вернуться.

— Слушаюсь.

Лейтенант ушла, и переборка за ней сошлась с мягким пневматическим вздохом. Я остался в кресле сидеть и ждать. На флоте это называется командованием.

Следующие минуты я честно пытался работать, и у меня даже получалось.

— Разрешите доложить, Александр Иванович? — Пападакис возник у моего кресла с планшетом в руке и той особой бодростью, с какой командиры кораблей сообщают начальству хорошие новости, чтобы потом не так больно было сообщать плохие.

— Докладывайте, капитан.

— Первая «линия» замкнула внешнюю сферу на три четверти. Оставшиеся разрывы закрываются, по расчёту штурмана, минут через сорок; крепости идут ровно, отставших нет. Вторая «линия» держит внутренний обвод и ведёт беспокоящий огонь по кромке. Противник огрызается редко и, я бы сказал, без вдохновения.

— Потери у комендантов?

— Двенадцать крепостей выведены из строя за всё сражение, часть повреждённых стреляет вполсилы.

Я кивнул. Двенадцать крепостей — это двенадцать гарнизонов, а гарнизон крепости не помещается в графу «потери незначительные». Переводить это в лица и фамилии я не стал. Не потому, что не умею, а потому, что сегодня у меня на такую арифметику уже не осталось места.

— Дальше.

— Дальше самое приятное. — Айк развернул планшет так, чтобы мне было видно. — Вице-адмирал Суровцев заперт. В прямом смысле этого слова, без метафор. Его вымпелы сцеплены с трофеями, часть абордажных партий до сих пор внутри чужих корпусов, а тросы отстрелить и разбежаться он теперь не может: как только эта куча распадётся, каждый корабль по отдельности окажется голым в чистом поле, где на него смотрят сотни стволов крепостного калибра. И каждый из них бьёт как главный калибр линкора. Он сидит в координатах в ловушке, в которую сам себя и загнал.

— Валериан Николаевич очень не любит сидеть просто так. Он будет ждать до последнего, потом если сделает глупость, обвинит в ней подчинённых. Мы с ним вместе учились. Я знаю. Но, может, что-нибудь и отчудить. Надо за ним понаблюдать…

Пападакис хмыкнул и убрал планшет под мышку.

Я снова поймал себя на том, что смотрю не на карту, а на переборку, за которой скрылась лейтенант Завадовская. Потом обнаружил, что перекладываю ногу на ногу в третий раз за минуту. Потом — что барабаню пальцами по подлокотнику, отбивая какой-то дурацкий марш.

В кресле контр-адмирала ёрзать не положено. Устав об этом молчит, но устав многого не предусматривает.

— Александр Иванович.

— Что.

— Вы третий раз меняете позу. В туалет хотите? — Айк сказал это негромко, глядя строго на карту. — Мостик ничего не замечает, мостик у нас деликатный. Но я обязан вам сообщить, что деликатность экипажа — ресурс расходуемый.

— Капитан Пападакис.

— Молчу. — Он выдержал ровно столько, сколько требуется, чтобы это слово перестало быть правдой. — Хотя нет. Позвольте я вас всё-таки успокою, а потом объявите мне взыскание за фамильярность. У вас в голове картинка: полевой лазарет, койка, брезент и фельдшер с уставшими глазами.

— У меня в голове несколько картинок, и все не об этом.

— Тем более. — Айк упёрся кулаком в бок и стал вдруг очень похож на собственного деда, о котором рассказывал в кают-компании так много, что я иногда путал их биографии. — Вы четыре дня слушали, как я хвастаюсь этим кораблём, и ни разу мне не поверили. Я собрал не только лучших канониров в Империи. Медблок я собирал с тем же азартом.

— Медблок, — повторил я.

— Регенерационные капсулы последней серии, с завода, а не списанное старьё с базы. Андроиды сопровождения — гражданской медицинской линейки, а не переделанные погрузчики с добрым лицом. Дед говорил: скупой на лекаря щедр на могильщика.

— И где ты взял на всё это деньги, капитан? — усмехнулся я, заранее зная ответ. — Флот таких смет не подписывает.

Пападакис посмотрел в потолок с выражением святого на плохой иконе:

— Средства были получены из внебюджетных источников.

— Айк. Ты выиграл их у Якима Наливайко

— Ваш дружок, между прочим, Александр Иванович, и я хочу, чтобы вы знали: играл нечестно.

Я засмеялся, коротко и не вполне прилично для человека в моём звании. Вахтенный у пульта дёрнул плечом и сделал вид, что услышал что-то другое.

— То есть моя… — я замолчал на середине слова и переставил его, — то есть контр-адмирал Зимина сейчас лежит в капсуле, оплаченной шулерским выигрышем одного моего друга у другого. Великолепно.

— Она лежит в лучшей капсуле сектора, оплаченной шулерским проигрышем рыжебородого казака, — поправил Пападакис. — Согласитесь, совсем другая формулировка.

Что ж. Оба были хороши. Спорить с этим было трудно, а главное — не хотелось.

Я поднялся из кресла. Мостик работал, карта считала и наглядно демонстрировала, крепости смыкали кольцо со скоростью прилива, и в ближайший час от контр-адмирала Василькова тут не требовалось ничего, кроме присутствия. Присутствия я в себе больше не находил.

— Капитан Пападакис, принимайте корабль. Вы командир, я вам не нужен.

— Разрешите уточнить, куда вы направляетесь? — Айк спросил это тоном человека, который заранее знает ответ и хочет услышать формулировку.

— В медицинский блок.

— По какому поводу, господин контр-адмирал?

— По медицинскому. — Я одёрнул китель. — Мне, знаете ли, тоже нехорошо. Двое суток без сна, плюс старые раны дают о себе знать, левое плечо перед боем всегда ноет. Считайте, что командир соединения проявляет заботу о собственной боеготовности.

— Разумеется. — Пападакис принял это с каменным лицом. — Прикажете внести в журнал?

— Внесите. И если Суровцев решит сделать глупость раньше расписания, вызывайте немедленно.

— Есть вызывать немедленно. Александр Иванович…

Я обернулся уже в проёме.

— Передайте ей, что корабль в порядке, — сказал Айк. — Раненые всегда первым делом спрашивают про чужие дела. Это единственный вопрос, на который им можно честно ответить.

Медблок «2525» располагался на средней палубе, но дорога туда заняла у меня четыре с половиной минуты быстрым шагом. Последние тридцать метров коридора отличались от остального корабля так резко, что я сбавил ход.

Под ногами вместо рифлёного настила лежало покрытие, глушившее шаг, а свет шёл из ниш вдоль стен, тёплый и желтоватый, какой ставят там, где людям положено лежать, а не работать. Пахло чем-то травяным и прохладным, вроде тех отдушек, которыми в столичных клиниках маскируют антисептик перед приходом состоятельных родственников.

За стойкой приёмного поста стояла андроид-медсестра, и Айк не соврал: мягкие обводы корпуса, ровный овал лица, никакой армейской угловатости, форменный передник с вышитым уголком. Она наклонила голову ровно на столько градусов, на сколько наклоняют голову сиделки в дорогом пансионате, куда сыновья сдают отцов и раз в год приезжают с корзиной фруктов.

— Добрый вечер, господин контр-адмирал, — сказала она с интонацией, отлитой на заводе и всё равно приятной. — Офицерский бокс — вторая дверь налево. Вас ожидают.

Вот это «вас ожидают» мне не понравилось. Меня ожидали на корабле, где я никому не докладывал о своём маршруте.

Офицерский бокс оказался просторным помещением на четыре капсулы. Три стояли пустые, с приподнятыми прозрачными крышками, подсвеченные изнутри дежурным светом, чистые и терпеливые, как незанятые столики в хорошем ресторане. Четвёртая была раскрыта, вокруг неё мигали готовностью манипуляторы, и рядом с ней шёл спор.

Спорили трое, и двое из них были в меньшинстве.

Настасья Николаевна сидела на краю каталки. Штанина на левой ноге была разрезана от бедра, повязка свежая и тугая, уже с проступившим пятном. Лицо у неё было цвета той самой переборочной панели за её спиной, губы серые, а спина при этом прямая, как на выпускном построении. Одной рукой она держалась за поручень капсулы. Держалась крепко. Я видел, как побелели костяшки, и понял, что без этого поручня она бы уже лежала.

Перед ней стоял начальник медицинской службы крейсера — грузный и немолодой, с планшетом в двух руках, как со щитом. Чуть в стороне, у изголовья капсулы, стояла лейтенант Завадовская.

— Настасья Николаевна, — говорил врач с интонацией человека, повторяющего это в шестой раз, — цикл регенерации составляет два часа десять минут. Первые сорок минут — под наркозом, иначе никак: капсула работает по нерву. Через два часа вы встанете и пойдёте своими ногами.

— Через два часа, — воскликнула Зимина, — в этом секторе всё уже закончится. Мне нужно двадцать минут. Дайте мне двадцать минут, потом делайте что хотите.

— Двадцати минут у вас нет судя по объёму кровопотери.

— У меня сегодня целый день ничего нет. Я привыкла.

— Господин контр-адмирал, — вмешалась Завадовская, и я отметил, что она обращается к Зиминой по званию, а не по имени-отчеству, — я вернусь на мостик и доложу лично. Всё, что вы хотите сказать, будет передано дословно. Я умею дословно, это моя специальность.

— Дословно не годится, лейтенант. — Настасья Николаевна попыталась усмехнуться, и усмешка вышла бледной. — Есть вещи, которые нельзя передавать через связиста. Даже через очень хорошего.

— Тогда я приведу его сюда.

— Он не придёт. У него на носу сражение.

Врач поднял планшет чуть выше.

— Настасья Николаевна, я обязан предупредить: ещё десять минут в таком положении, и решение о капсуле буду принимать я, без вашего согласия. Устав это позволяет, а совесть мне это прямо предписывает.

— Только попробуйте, — сказала Зимина.

Сказала она это вежливо. Ученица Юзефовича умела произносить такие слова очень вежливо, и я по опыту знал, что после них обычно кто-нибудь остаётся без флагмана.

Я шагнул через комингс.

Она услышала шаг раньше, чем увидела меня. Голова повернулась быстро, слишком быстро для человека с её показателями, и её качнуло; пальцы на поручне сжались сильнее. А потом Настасья Николаевна выпрямилась ещё на сантиметр, которого у неё не было, и посмотрела на меня снизу вверх с таким выражением, будто это я тут два часа истекал кровью и упрямился, а она пришла меня уговаривать.

Врач развернулся ко мне с явным облегчением человека, которому наконец прислали подкрепление. Завадовская отступила на полшага от капсулы и опустила руки по швам.

Я снял фуражку и положил её на крышку соседней, пустой капсулы.

— Господа, оставьте нас одних.