«Новороссийск» ответил на нашем четвёртом залпе.

Три первых он вытерпел молча: расчётам его артиллерийских платформа требовалось время — понять, что происходит, добежать до постов, вспомнить, чему их учили, и поверить, что всё это творится с ними на самом деле. Зато четвёртым залпом флагман вице-адмирала Суровцева наконец рявкнул в ответ, и я испытал почти облегчение. Молчащий противник давит на нервы сильнее стреляющего: стреляющий хотя бы честно сообщает, где у него есть орудия и с какой скоростью он думает.

Думал «Новороссийск», надо признать, медленно. Теперь я точно знал, что Валериана Николаевича на мостике нет. Более того стрелял крейсер вполсилы. И то и другое было заслугой его собственной удачной парковки. Оба гвардейских крейсера — флагман и его сосед с бортовым номером «176» — стояли пристыкованными к «Елизавете Первой», и позиция, идеально удобная для абордажа, оказалась крайне невыгодной для артиллерийской дуэли. Половина их стволов смотрела в борт линкора, который они сами же и захватили: стрелять с этого борта значило дырявить собственный трофей. Носы одного и борт второго упирались «Елизавету Первую». В нашу сторону могла работать в лучшем случае половина орудий с каждого корабля.

Эта арифметика была единственным, что играло на нас. Всё остальное играло против.

А, ну, ещё у нас было защитное поле. Хотя от него к этому моменту мало что оставалось.

— Фронтальное поле — двадцать шесть процентов, — ровно доложила Завадовская. — Теряем процент за семь секунд.

Я перевёл в человеческие единицы: три минуты. Через три минуты обстрела в таком темпе крейсер «2525» останется голым. Поле нельзя поднять в атаку, ему нельзя пообещать премию, оно не боится трибунала и равнодушно к государю императору. Поле — это физика. Физика тает на глазах.

— Челнок почти дошёл, — добавила лейтенант Завадовская. — Скорость держит. До ангара — примерно четыре с половиной минуты.

Четыре с половиной против трёх. Вот новая задача, которую мне предстояло решить: подарить челноку Настасьи Николаевны девяносто секунд, которых у меня не было.

— Всем расчётам: огонь только по орудийным башням, — выкрикнул я в эфир. — Башни, платформы, приводы наведения. По корпусам — что бы ни одного сгустка. Мне не нужны их дырявые трюмы и кубрики. Мне нужно, чтобы через три минуты им стало нечем стрелять. Каждая замолчавшая башня покупает нашему полю лишние секунды.

— Принято, перенос огня, — отозвался старший артиллерийский пост главного калибра.

Рисунок наших залпов сместился. Трассы перестали полосовать обшивку, дожигая зенитные гнёзда, и начали сходиться в точки — туда, где на спинах и скулах двух крейсеров сидели орудийные платформы. Хорошая новость состояла в том, что на гвардейских кораблях платформы стоят открыто. Плохая — в том, что их много.

Мостик в эти минуты работал так, как я люблю и как редко получается: без единого лишнего слова, на сухих коротких докладах, где штурман держит дистанцию, инженерный пост держит реактор, старпом держит в голове цифры, канониры держат цели, капитан держит лицо — и весь этот организм из полутора десятков человек дышит в одном ритме, вздрагивает вместе с палубой при каждом попадании и не сбивается со счёта.

Испортил идиллию я сам.

Я поднялся из кресла. Палуба толкнулась в подошвы ботинок — очередной сгусток лёг в наше поле, от чего пришлось перехватиться рукой за спинку штурманского кресла. Пальцам стало горячо: спинка нагрелась от блоков, работающих под ней. Живой корабль, всё в нём тёплое. Я пересёк мостик, обогнул сферу тактической карты и остановился у инженерного поста.

— Господин контр-адмирал? — мичман за пультом вскинул голову.

— Сидите.

Слева на пульте, под прозрачной предохранительной скобой, жил отдельный блок: управление переливом мощностей защитных полей. Автоматика, приводившая в действие одно из гениальных изобретений профессора Гинце, гордость имперской инженерной школы, система, на которую теперь молятся капитаны всего флота. Я откинул скобу — она щёлкнула неожиданно громко, как крышка старого портсигара, — и перевёл главный переключатель в положение «отключено». Затем дублирующий. Пальцы проделали всё это без дрожи, что мне польстило.

— Перелив полей… отключён, — потерянно доложил мичман. Он смотрел на пульт так, будто я на его глазах вынул из корабельной аптечки все бинты и отправил их в мусоропровод.

— Знаю, — улыбнувшись, кивнул я. — Я рядом стоял.

Прежде чем отойти, я на секунду прижал ладонь к краю его пульта. Металл мелко дрожал — не от попаданий, от собственных орудий: где-то под нами носовые расчёты вели свою работу, залп за залпом, с упрямством людей, у которых на кону пари. Дрожь была ровная. Она успокаивала лучше любых докладов.

Обратно я шёл под взглядом Пападакиса. Глаз у меня на затылке нет, но этот взгляд ощущался и затылком, и лопатками: весил он, по ощущениям, как становой якорь.

— Господин контр-адмирал, — начал Айк. Ровно начал, вежливо, уставным голосом. — Разрешите уточнить…

— Не сейчас, капитан.

Пападакис умел подчиняться: это было одно из его лучших качеств. Второе из лучших заключалось в том, что, подчиняясь, он совершенно не умел молчать лицом. Всё, что капитан думал, было написано на этом лице шрифтом, читаемым с трёх метров без всякой оптики. Сейчас там значилось: адмирал только что собственными руками отключил моему кораблю лучшую защитную систему в разгар артиллерийской дуэли, и я желаю знать, за какие мне грехи достался в начальники этот странный контр-адмирал.

Желать ответа ему предстояло ещё несколько минут.

— Носовая платформа «сто семьдесят шестого» накрыта, — доложил артиллерийский пост. — Не отвечает.

— Засчитано, — сказал я. — Следующая.

«Сто семьдесят шестой» пристрелялся раньше флагмана и бил чаще, поэтому разбирали мы его первым. Дуэль двух кораблей против одного академические задачники описывают как безнадёжную для одиночки — но задачники не предусматривают ситуацию, в которой у двоих не задействована половина стволов, экипажи растащены по абордажным партиям, а у одинокого целы все орудия и в расчётах сидят канониры, у которых на кону премия. С каждой минутой происходящее всё меньше напоминало обмен ударами и всё больше — планомерный демонтаж: платформа за платформой мы лишали противника способности возражать.

Противник, впрочем, возражал. И иногда попадал.

Мы при этом продолжали сближаться со свалкой кораблей у «Елизаветы»: каждый километр, пройденный навстречу, укорачивал путь шаттлу контр-адмирала Зиминой. Штурман вёл крейсер по пологой дуге, подставляя под огонь фронтальное поле и убирая из-под удара скулы, и от этой экономии зависело, сколько процентов мы довезём до момента, когда беречь станет нечего.

— Левый борт — ноль, — доложила Завадовская. — Правый борт — ноль.

Бортовые поля умерли первыми и умерли молча, как и положено более слабым в сравнении с фронтальным, полям, тем более в которые никто не переливает мощность. Мичман на инженерном посту оглянулся на меня с выражением человека, у которого на глазах тонет любимая лодка.

— Господин контр-адмирал, если включить перелив, хотя бы фронтальное можно продержать ещё…

— Нет, — сказал я.

— Есть.

Он отвернулся к пульту. Хороший мальчик. Лет через десять он будет рассказывать молодым мичманам, как стоял вахту у пульта, на котором сумасшедший адмирал вручную отключил систему Гинце посреди боя, и молодые не будут ему верить.

— Кормовая платформа «Новороссийска» накрыта! — азартно доложили с носового поста, и я узнал голос капитана Промахова. — Господин контр-адмирал, прошу зафиксировать: платформа моя, а капитан Косых претендует.

— Претендую обоснованно, — немедленно вклинился второй голос. — Мой расчёт снёс ей привод наведения на полсекунды раньше.

— Зафиксирую попадание у обоих, — перебил я, артиллеристов. — Премию не делят только покойники. Работайте дальше.

Спор, начатый над сбитыми шаттлами, продолжался, и гасить его я не собирался: пока эти двое соревновались, башни противника умирали с темпом, которого не выжал бы из расчётов ни один устав.

— Фронтальное — девять процентов, — вернула меня к реальности лейтенант Завадовская. — Челнок в двух минутах от ангара.

Пападакис подошёл и встал рядом с моим креслом. По уставу капитан корабля вправе стоять где угодно на собственном мостике, и точку он выбрал с умом: ровно на границе моего периферийного зрения, не заслоняя карту и центральный экран.

— Александр Иванович, — сказал он негромко. — Я, как не последний человек в этой рубке, обязан понимать, почему мой корабль останется без защиты раньше, чем мог бы.

Я не ответил. Невежливо; где-то в будущем меня ждал за это отдельный разговор. Но в ту минуту всё моё внимание без остатка делили две вещи. Первая — целеуказание: на карте ещё жили как минимум четыре платформы кораблей противника, и две из них дотягивались до коридора, которым шёл челнок. Вторая — сама отметка челнока — наглая, упрямо ползущая через простреленную пустоту к нашему ангару. Разговаривать в таком состоянии я не умею. Умею показывать расчётам цели и считать секунды.

— Фронтальное — четыре… два… — Завадовская сделала короткую паузу, словно извиняясь. — Ноль. Поля нет, господин контр-адмирал.

Следующее попадание мы услышали по-новому. Поле принимает плазму беззвучно — вспышкой, о которой узнаёшь с экранов. Корпус же принимает её всем телом. Палуба дёрнулась зло и коротко, по левой скуле прокатился долгий скрежещущий гул, и вахтенный внизу сухо перечислил: выгорела секция внешней обшивки, герметичность не нарушена, потерь нет.

— Осталось три платформы, — подсчитал я. — До челнока дотягивается одна. Кормовая надстройка флагмана. Господа канониры, эта платформа стоит двух премий.

— Взяли, — ответили два голоса хором.

Носовые орудия ударили одновременно. Спор о том, чей выстрел пришёл первым, я мог предсказать заранее — со всеми будущими цитатами и записями мелом у камбуза. Платформа на кормовой надстройке «Новороссийска» вспухла изнутри и осыпалась.

— Челнок в зоне ангара, — сказала Завадовская. И через двадцать секунд, тянувшихся дольше всей дуэли: — Челнок в ангаре. Створки закрыты. Стыковочная команда докладывает: контр-адмирал Зимина на борту. Просит передать… — старпом запнулась.

— Не обязательно, лейтенант.

— Слушаюсь, — понимающе кивнула Анфиса Сергеевна.

Вот теперь я мог улыбнуться. По-настоящему, во всё лицо, не заботясь о том, как это смотрится со стороны. На тактической карте отметка челнока перестала существовать отдельно и влилась в нашу, и от этой бухгалтерской мелочи у меня в груди развязался узел, про который я до последней секунды делал вид, что его там нет.

Я развернулся вместе с креслом к Айку.

Пападакис стоял всё там же, на границе зрения, и вопрос его за прошедшие минуты нисколько не остыл — только покрылся корочкой уставной выдержки.

— Капитан Пападакис, прошу простить за долгое молчание, — сказал я. — Развёрнуто отвечать мне некогда и сейчас, поэтому поступлю как ленивый профессор. Анфиса Сергеевна!

— Да, господин контр-адмирал? — Завадовская обернулась от пульта.

— Объясните вашему командиру крейсера «2525», почему я отключил перелив.

Есть люди, которые ждут подобного предложения всю жизнь. Завадовская выпрямилась, сложила руки за спиной, и в голосе у неё прорезался особенный преподавательский металл — тот, каким читают лекции нерадивым, но любимым студентам; я готов был поклясться, что в прошлом у моего старпома остались либо кафедра, либо трое младших братьев.

— Система перелива профессора Гинце, — начала она, — объединяет четыре защитных поля корабля — фронтальное, два бортовых и кормовое — в общий энергетический контур. Когда одно поле истончается под огнём, автоматика доливает в него мощность из остальных. Корабль в целом держится под обстрелом дольше. Это достоинство системы, и оно огромно. Недостаток у неё один: поля умирают все вместе. Общий контур — общая судьба. Пока в накопителях есть хоть что-то, а трансляторы не выведены из строя — автоматика тратит её на то поле, в которое стреляют. В нас стреляли в лоб и в борта. Работай перелив — кормовое поле перетекло бы туда же, до последнего процента, и сейчас мы были бы голы со всех четырёх сторон. Александр Иванович позволил обстреливаемым полям погибнуть поодиночке. Зато кормовое осталось целым. Сто процентов мощности. И на ближайшие две-три минуты именно оно станет для нас главным щитом, так как…

— Так как пора отсюда убираться, дамы и господа, — договорил я. — Спасибо, Анфиса Сергеевна… Штурман: разворот на маневровых, сто восемьдесят градусов, кормой к противнику. По завершении — полный ход.

— Разворот! — поняв происходящее, Аякс Пападакис ожил раньше, чем штурман успел повторить команду: вопросы вопросами, а корабль был его. — Задействовать все маневровые! Быстрее!

«2525» начал вращение — тяжело, всем корпусом, как разворачивается в тесном дворе гружёная машина. Горизонт тактической карты поплыл. Уцелевшие платформы противника дали вдогонку два залпа: первый взбил пустоту там, где мы были тремя секундами раньше, второй лёг точно в развернувшуюся корму — и кормовое поле, единственное выжившее из четырёх, вспыхнуло и погасило плазму. Буднично. Без надрыва. Как выходит и делает свою работу человек, которого весь вечер продержали в запасе.

— Кормовое — девяносто один процент, — сказала Завадовская, и мне послышалась в её голосе законная гордость лектора, у которого сошёлся демонстрационный опыт.

— Все пять силовых установок — полная мощность, — приказал я. — Курс на форты второй линии.

Крейсер буквально прыгнул с места. Ускорение мягко вдавило нас в кресла, а Айку, стоявшему на ногах, пришлось хвататься за спинку кресла штурмана. Отметки гвардейских крейсеров и весь лохматый клубок боя вокруг «Елизаветы Первой» поползли к краю карты, а редкие вспышки вдогонку гасли на кормовом поле всё дальше и всё безнадёжнее для тех, кто стрелял.

Пападакис подошёл ко мне, постоял рядом ещё немного, потом сказал негромко, только для меня:

— Я бы всё же предпочёл узнавать подобное заранее, господин контр-адмирал.

— Я бы тоже предпочёл иметь три свободные минуты на лекцию, капитан. Их не было.

— Понимаю. Но всё таки обидно, Александр Иванович.

— Признаю свою ошибку, — согласился я. — Извини, Айк. Просто очень нервничал.

— Вы?

— Не знал до конца, получиться ли её вытащить…

Айк обдумал это, коротко кивнул и отправился принимать доклады о повреждениях. Обида сходила с его лица медленно, как сходит северный загар, и под ней проступало кое-что поинтереснее — азарт человека, которому показали новый приём и не запретили им пользоваться.

За всю дуэль «Новороссийск» ни разу не вышел в эфир. Его орудия говорили — его мостик молчал. Это молчание я отметил про себя отдельной строкой в длинном счёте, который нам с Валерианом Суровцевым ещё предстояло друг другу предъявить, и пообещал себе вернуться к этой строке первой.

До фортов оставалось примерно около ста тысяч километров. По меркам масштаба сегодняшнего сражения — соседняя улица. По меркам крейсера с выгоревшей скулой, тремя мёртвыми полями и невозможно красивым живым грузом в ангаре — дистанция, которую хочется пройти на одном выдохе: не оглядываясь, не считая вспышек за кормой, приближаясь с каждой секундой к орудиям, каждое из которых бьёт как главный калибр линкора и стоит на нашей стороне.

Мы уходили красиво. Красивее манёвра я за этот день ещё не видел.