Отметку я увидел раньше, чем Завадовская успела открыть рот: крошечная точка без кода опознавания металась по тактической карте в узкой щели между «Елизаветой Первой» и вражеским крейсером у её левой скулы. Точка вела себя непривычно для своего класса. Десантный челнок — а это был именно он, связь уже вытянула из эфира его сигнатуру — выписывал развороты, которые карта едва успевала отрисовывать, и каждый разворот приходился ровно на ту секунду, когда очередная зенитная трасса проходила через место, где шаттл только что находился.

Стреляли по нему с корабля Суровцева. Зенитные турели — оружие, придуманное, чтобы как раз таки рвать в клочья истребители и абордажные модули, — били часто, зло и с нарастающим раздражением, и в самой частоте очередей читалась уязвлённая профессиональная гордость: расчёты никак не могли попасть в мишень, которая по всем законам жанра обязана была погибнуть на первой минуте.

Щель, в которой всё это происходило, не выбрал бы для полёта ни один пилот в здравом уме: два исполинских борта — тёмный, издырявленный абордажем борт «Елизаветы» и глухая стена чужого крейсера — сходились коридором в несколько километров шириной; по стенам коридора топорщились турели; в глубине то вспыхивали, то гасли плазменные трассы, на мгновение выхватывая из темноты рёбра надстроек и мёртвые иллюминаторы; и всякий, кто летел этим коридором, летел по тиру, в котором ему заранее отведена роль мишени.

Но пилот челнока знал о зенитках главное: турель не стреляет в тот борт, на котором стоит. И пользовался этим знанием так уверенно, будто сам эти турели проектировал. Челнок жил перебежками: отсиживался у тёмной брони «Елизаветы», которая молчала и годилась в укрытие, потом срывался, проскакивал открытое пространство и вжимался в обшивку вражеского крейсера — в мёртвую зону, где собственные зенитки корабля были бессильны, а зенитки соседнего, стоящего вдалеке ещё одного корабля из эскадры вице-адмирала Суровцева не решались бить по своему флагману. Расчётам оставалось ловить его на перебежках. Пока счёт был не в их пользу.

Я смотрел на эту точку с тем смешанным чувством, с каким смотрят на чужую отличную работу, когда не знаешь ещё, своя она или чужая. Кто бы ни сидел в том челноке, он не просто выживал — он выживал красиво, с экономией движений, которая даётся только тем, кому уже нечего себе доказывать. На карте это выглядело как танец одного актёра перед целым оркестром, который изо всех сил старается по нему попасть и сбивается с такта.

— Кто это? — спросил Пападакис с уважением, которое из него обычно приходилось вытягивать клещами.

— Есть одно предположение. Лейтенант Завадовская — аварийные частоты челнока.

Эфир отозвался женским голосом, и голос этот не подавал сигнал бедствия. Голос проводил ревизию.

— … ни ствола, ни гранаты, ни хотя бы ракетницы, — перечислял он с холодным бешенством человека, который называет не потери, а улики. — Аптечка. Огнетушитель. Плед. Кто комплектовал этот челнок — интендант или воспитательница детского сада? У меня двое на подходе, а из всего арсенала — плед.

Голос принадлежал контр-адмиралу Настасье Николаевне Зиминой — командующей эскадры императора и чей обесточенный флагман висел сейчас рядом тёмной горой, и по этому голосу невозможно было заподозрить, что его обладательница провела последние минуты именно так, как она их провела.

Двое на подходе действительно были: с дальнего края свалки в коридор втягивались два десантных шаттла — тяжёлые, бронированные, набитые людьми машины, шедшие за челноком с неторопливой уверенностью инкассаторов. Им некуда было спешить. Их добыча не имела ни оружия, ни выхода.

— Ладно. Уходим, как учили в Нахимовском, — послышалось в эфире от Зиминой, и я понял, что она собирается идти на таран.

Пришлось вмешиваться в эфире и останавливать нашу отчаянную командующую.

— Не спешите, контр-адмирал: у вас на этом свете ещё есть незавершённые дела.

Не дожидаясь ответа, я развернулся к Пападакису.

— Айк, у тебя хорошие канониры?

Пападакис посмотрел на меня так, словно я поинтересовался, умеет ли он читать.

— Господин контр-адмирал. Я четыре месяца собирал этот экипаж по всей Империи. Переманивал, выпрашивал, менял, один раз — каюсь — выиграл специалиста в карты у командира базы. У меня не хорошие канониры. У меня лучшие артиллеристы в эскадре: капитан Промахов и капитан Косых.

— Вы сейчас пошутили, капитан?

— Кадровая служба пошутила, Александр Иванович, причём дважды. А ещё раньше — родители. Я пользуюсь результатом. — Он позволил себе миллиметровую улыбку. — Промахов не промахивается с первого курса академии: сам говорит, что из принципа, а по-моему — из мести. Косых видит цель раньше радара. Друг друга они ненавидят строго в рабочее время и ведут счёт попаданий мелом на переборке у камбуза.

— Соедините меня с обоими.

— Носовые расчёты, говорит контр-адмирал Васильков. Слушайте вводную. На одиннадцать часов от нашего носа, в коридоре у «Елизаветы», — два десантных шаттла. Медленные, жирные и самоуверенные. Они считают, что летят брать в плен контр-адмирала Зимину. Мне нужно, чтобы они до неё не добрались.

— Расчёт лево-один, цель захвачена, — голос был скучающим, как у кассира в конце смены.

— Расчёт право-два, цель захвачена. Давно захвачена.

— Тому, кто снимет свою цель первым выстрелом, — премия. Обоим — очки опыта и благодарность.

— Уточните размер премии, — деловито попросил расчёт один.

— Размер премии вас приятно удивит, капитан Промахов.

— Это Косых, — оскорбился голос.

— Значит, удивит дважды. Огонь по готовности.

Стрельба главным калибром по маневрирующей цели на такой дистанции — это не стрельба, а прикладная астрономия: наводчик кладёт сгусток не туда, где цель находится, а туда, где ей суждено оказаться через четыре с половиной секунды, и всё, что у него есть для этого пророчества, — векторы, привычки чужого пилота и собственное самолюбие.

У носовых расчётов «2525» самолюбия хватило бы на линкор.

Первое орудие ударило, когда головной шаттл выполз из-за обломков на прямой участок пространства. Четыре с половиной секунды спустя десант, летевший брать пленных, перестал существовать: сгусток пришёл точно в двигательный отсек, и вместо тяжёлой бронированной машины в космосе возникла короткая белая вспышка — без обломков, без агонии, без некролога.

Второй пилот оказался сообразительнее. Он бросил машину вниз и в сторону, под прикрытие ремонтной фермы крейсера «Новороссийск», и пошёл зигзагом, меняя ритм, — грамотно, зло, с явным желанием жить. Второе орудие выждало два таких зигзага, поняло рисунок третьего и положило сгусток в точку, которую пилот наверняка считал своей самой удачной идеей за день.

— Минус один, — сообщил первый голос. — Зафиксируйте время.

— Минус два, — отозвался второй. — Моя цель маневрировала.

— Моя была дальше.

— Врешь!

— Господа, — вмешался я, — премию получают оба, счёт на переборке остаётся спорным, и это лучшее, что я могу сделать для боевого духа корабля. Работу принял. Не расслабляться: сейчас будет много целей — таких же небольших.

На мостике кто-то коротко выдохнул — не облегчённо, а профессионально, как выдыхают, когда трудный шов лёг ровно. Два выстрела, два шаттла, ни одного лишнего сгустка — это было то, что Пападакис четыре месяца собирал по всему имперскому флоту, и он позволил себе один едва заметный кивок, после которого вернулся к цифрам.

— Маршрут на челнок передан, — доложила лейтенант Завадовская. — Подтверждение из одного слова. Из двух, — поправилась она, вслушавшись. — «Приняла — выполняю»

Теперь предстояла часть, ради которой стоило лететь через весь сектор сражения.

Из четырёх кораблей, державших «Елизавету Первую», дотянуться орудиями до нас могли два: «Новороссийск» у левой скулы линкора и крейсер полегче — у носа. Ещё один крейсер и линкор противника стояли у противоположного борта и у кормы, и им, чтобы стрелять по «2525», пришлось бы бить сквозь собственный трофей.

Фактор внезапности — валюта, которая тратится целиком и за один раз. Мы потратили её честно: всем правым бортом, в упор, по кораблю, чьи расчёты и сканеры смотрели внутрь чужого линкора. Для команды, которая в этот момент занималась делёжкой добычи, первый залп в упор приходит как инфаркт — без предупреждения и сразу по самому дорогому.

Поля у «Новороссийска» не было. Его сожгли форты ещё в первую фазу боя, и восстанавливать оказалось нечем и некогда. Поэтому плазма наших орудий ложилась прямо на обшивку и делала с ней то, что кипяток делает со льдом: борт флагмана вскипал, обугливался, шёл волдырями и на глазах, за один проход батарей, переставал быть предметом чьей-либо гордости.

— Целеуказание всем расчётам, — сказал я, и голос у меня был, боюсь, неприлично довольный. — Первая очередь — зенитные турели обоих кораблей. Все до единой. Главный калибр противника меня пока не интересует.

— По зениткам? — Пападакис на секунду оторвался от распределения огня. — У «Новороссийска» вон орудийные башни уже зашевелись. Грех не бахнуть первыми.

— Бахнем, капитан, никуда они не денутся. Сначала мне нужен чистый коридор. По нему сейчас полетит челнок с самым ценным грузом в этом секторе, и я не намерен объяснять императору, почему груз не долетел.

Зенитные гнёзда — цель мелкая, многочисленная и неблагодарная: славы и очков опыта, насколько я помню, артиллеристам даже не полагается, в сводках они проходят строкой «подавлены огневые точки». Мои канониры хотели бить по орудийным палубам, но, вынужденно били туда, куда приказано. Турели «Новороссийска» лопались одна за другой, коротко и ярко, как лампочки на старой вывеске: вспышка, сноп искр, оплавленный пенёк на месте гнезда. Крейсер у носа «Елизаветы» спохватился, довернул на нас часть стволов — и его зенитки постигла та же участь, только быстрее: по нему работали оба носовых расчёта, а у них с недавних пор имелся неразрешённый спор о премии.

Зимина рванула на первом же взрыве.

Настасья Николаевна не стала ждать ни чистого коридора, ни отдельного приглашения: едва первое зенитное гнездо разлетелось на куски, челнок вывалился из мёртвой зоны и пошёл по переданному маршруту — сначала вдоль самой обшивки, сквозь дым и облака выгоревшего металла, а затем, вышел на открытое пространство. Уцелевшая пара турелей с кормовой надстройки «Новороссийска» вцепилась в него почти сразу: трассы легли справа, потом слева, потом крест-накрест, отрезая от маршрута.

Смотреть на то, что делала с этим огнём Настасья Николаевна, было одновременно страшно и захватывающе, а также немного стыдно — от того, что я даже я так не умел. Она срезала дугу там, где трассы сходились; ныряла под очередь за секунду до её прихода; разменивала скорость на плоскость манёвра так, как это делают пилоты лёгких истребителей — те из них, которые доживают до пенсии. Челнок шёл сквозь зенитный огонь, как игла сквозь дырявую сеть. Один раз трасса прошла настолько близко, что на карте отметка челнока и отметка заряда на мгновение слились в одну, и я понял, что всё это время не дышал. К счастью отметки разошлись. Заряд ушёл в пустоту, шаттл — дальше по линии, будто его пилот вообще не заметил, насколько близко была в этот раз та самая секунда, после которой не бывает следующих.

— Кормовая надстройка, вторая палуба, две турели, — произнесла лейтенант Завадовская в эфире между двумя манёврами. Дыхание у Анфисы Сергеевны было ровным. У меня — не вполне.

— Вижу, — отозвался расчёт один.

— Взял, — отозвался расчёт два.

Первая турель исчезла вместе с куском надстройки. Вторая успела дать последнюю очередь — в пустоту, туда, где челнока уже не было, — и замолчала на полуслове: сгусток снёс её вместе с площадкой, на которой она стояла. Снайперы — артиллеристы со смешными фамилиями знали свою работу. Кроме того, они хотели премию, а премия — лучший корректировщик огня из всех, изобретённых человечеством.

Коридор был чист.

— Три минуты до приёма, — доложила мне, Завадовская. — Стыковочная команда на месте. Настасья Николаевна на вас ругается… — лейтенант засмеялась ровно на миг, — цитирую: «Вы постоянно опаздываете, господин контр-адмирал. Вас всю жизнь приходится ждать».

— Передайте: что дождалась, — сказал я и повернулся к главному экрану.

На экране лежали два крейсера — «Новороссийск» и его сосед под номером: без полей, с выбитыми зенитками, с бортами, по которым уже прошлась плазма, с орудиями, развёрнутыми не в ту сторону и опоздавшими ко всему на свете. Но, их главные калибры и основные артиллерийские башни были целы и медленно разворачивались, требуя сатисфакции за наглость с нашей стороны.

Челнок Зиминой уже вышел на финишную прямую, и носовые башни «2525», проводив его, начали доворачиваться на новые цели — неторопливо, с достоинством людей, которым только что пообещали вторую премию за смену.

— Всем расчётам. Огонь по орудийным платформам, — приказал я.