Запястье Настасьи Николаевны под моими пальцами было холодным и твёрдым, как поручень. Я разжал руку. Она осталась стоять там, где стояла, — полшага впереди меня, боком, с перенесённым на правую ногу весом, и не оглянулась.

На мостике никто не сказал «есть». Никто вообще ничего не сказал. У Завадовской ладонь лежала на панели вызова комендантов, и панель эта была тёмной, и лейтенант смотрела на неё так, как смотрят на кастрюлю с кипящим молоком, надеясь, что оно передумает.

Я повернулся к тактической карте.

Это заняло у меня, наверное, две секунды, и за эти две секунды я успел сделать всё, что было нужно. Колонна противника шла в северном проходе ровным вытянутым облаком отметок, и впереди облака, чуть в стороне, полз одинокий значок с меткой «Н-1». Цифра дальности под ним была шестизначной. Она заканчивалась на сто восемьдесят три тысячи. Ещё она менялась — не быстро, но менялась, и я, потратив ещё половину секунды на арифметику, которой меня учили в Нахимовском вместе со всеми, получил ответ.

Ответ мне понравился. Ответ был: минут девять. Может, десять, если Суровцев не тронет тягу, а он её не тронет, потому что договорился держать десять и держит десять, как человек, у которого больше ничего не осталось, кроме соблюдения условий.

Двенадцать минут — это очень много, если тебе нечего сказать. И это очень мало, если ты собираешься говорить.

Я развернулся к экрану.

— Ваше величество, разрешите доложить соображения.

— Соображения по существу приказа?

— По существу последствий.

Император чуть склонил голову набок. Я видел, как это движение проходит по всему помещению за его спиной: Гинце переступил с ноги на ногу, кто-то невидимый шевельнул бумагами.

— Докладывайте, — сказал Иван Константинович. — Только коротко.

Вот этого я как раз таки делать не собирался.

— Соглашение с вице-адмиралом Суровцевым заключал не Александр Васильков, ваше величество. Александр Васильков — фамилия без веса, у неё нет ни фортов, ни флота, ни права распоряжаться чужими жизнями. Соглашение заключал контр-адмирал императорского космофлота, находящийся при исполнении и командующий обороной сектора вашим приказом. Суровцев разговаривал не со мной. Он разговаривал с Империей, у которой я в тот момент был единственным лицом в кадре.

— Лицом, которое я на эти переговоры не уполномочивал.

— Ваше величество, вы уполномочили меня оборонять систему. Всё, что я делаю в системе, делается вашим именем — в этом и состоит смысл слова «уполномочен». Оно не бывает частичным. Нельзя выдать офицеру половину имени: вот этой половиной стреляй, а этой не разговаривай.

Под отметкой «Н-1» стало сто восемьдесят восемь.

— Продолжайте, — сказал император, и по голосу было слышно, что продолжать он мне разрешает исключительно из любопытства.

— Продолжаю. Через час, через сутки, через год кому-то из наших командиров придётся предлагать сдачу окружённому противнику. И противник вспомнит о сегодняшнем дне. Он вспомнит, что здесь договорились, а потом договор отменили постфактум, и что колонну расстреляли в спину на отходе. После этого нам никто и никогда больше не сдастся. Каждая эскадра, попавшая в кольцо, будет драться до последнего, и брать мы будем не корабли, а обугленные каркасы, и платить за них будем своими штурмовыми группами. Один залп сегодня — и следующие несколько лет каждый бой станет дороже.

— Вы полагаете, что мятежники ведут учёт нашей порядочности?

— Я полагаю, ваше величество, что они ведут учёт того, выгодно ли им сдаваться. Это единственная бухгалтерия, которая работает в обе стороны.

Сто восемьдесят девять тысяч.

Пападакис у меня за спиной дышал так, как дышит человек, решающий, не выйти ли ему покурить в вакуум. Я его понимал. У его деда, если верить Айку, была на такой случай присказка: когда двое старших спорят, младший идёт проверять сети. Проверять было нечего, и он стоял.

Экран молчал. За спиной императора кто-то очень аккуратно закрыл дверь.

— Контр-адмирал, — сказал Иван Константинович, — вы уже второй раз объясняете мне цену. Я её услышал в первый раз.

Сто девяносто тысяч.

На боковой панели у Завадовской беззвучно вспыхнул вызов. Она выслушала его, не поворачивая головы.

— Господин контр-адмирал, коменданты Константинова Вала запрашивают подтверждение задачи.

— Передайте: задача уточняется.

— Есть передать, что задача уточняется.

Формулировка была отвратительная, и мы оба это знали.

— Коменданты ждут, — вмешался в наш диалог профессор Гинце. — Он ждут вас, не меня. Вам не кажется, что заставлять их ждать неприлично?

— Кажется, ваше величество. Всё, что я сегодня делаю, — решение, и за каждое я отвечу. — ответил я, но при этом на Густава Адольфовича даже не посмотрел.

Профессор Гинце шагнул в кадр целиком.

Он стоял вполоборота к камере, сложив кисти рук перед собой, — высокий, аккуратный, в тёмном штатском без единой складки, с очень чистым лбом и той стянутой к переносице сосредоточенностью, которая у одних людей означает мысль, а у других — привычку изображать мысль. Свет резиденции лежал на его щеке ровно, как на стене. За все восемь минут, что я говорил, он не переменился в лице ни разу, и я вдруг понял, что смотрю на единственного человека в этом кадре, для которого разговор был не разговором, а измерением.

— Александр Иванович, — повторил он. — Позволю себе дать вам дружеский совет. Государь высказался определённо и дважды. Дальнейшее обсуждение не изменит решения, но изменит ваше положение. Исполните приказ.

Вот и всё, подумал я. Вот он подарок.

Потому что кричать на императора я не мог, а кричать мне было нужно, и Густав Адольфович Гинце только что любезно подставил под мой крик собственную седую голову. Я почувствовал, как внутри меня разворачивается что-то тёплое и очень удобное, и не стал этому мешать. Играть гнев легко, когда играть почти не приходится.

— Совет, — сказал я. — Совет от вас, Густав Адольфович.

— Я советник его величества.

— Вы конструктор. Вы были конструктором, когда я знал вас человеком. Вас интересовали поля, и вы могли трое суток не выходить из отсека, потому что у вас не сходился контур, и это было прекрасно, потому что мир от этого делался немного лучше. Кто вам сказал, что человек, умеющий считать перелив по восемнадцати трансляторам, умеет советовать во всём?

— Никто не говорил. Меня спросили, и я ответил.

— Вас сейчас не спрашивали. Сейчас государь разговаривал со мной, а вы вмешались в разговор двух командующий…

— Из которых командующий один, — сказал Гинце. — А второй — главнокомандующий!

На мостике кто-то втянул воздух. Кажется, Завадовская.

— Вы изменились, профессор.

— Возможно, я просто перестал быть вам удобным. Это обычно и называют «изменился».

— Достаточно, — воскликнул император.

Он сказал это громко, но так, что оба мы замолчали одновременно, и в наступившей паузе стало отчётливо слышно, как в тактической сфере пересчитываются отметки.

Сто девяносто восемь тысяч километров.

— Контр-адмирал Васильков. Профессор Гинце — мой советник, и он находится здесь по моей воле. Ему позволено вмешиваться в любой разговор, который я веду, и вопрос о том, офицер он или штатский, к его праву говорить отношения не имеет. Вам это ясно?

— Ясно, ваше величество.

— А сейчас, — сказал Иван Константинович, — я повторяю приказ в третий и последний раз. Передайте комендантам крепостей Константинова Вала немедленно открыть огонь по походной колонне противника. Выполняйте.

— Есть открыть огонь по походной колонне противника, — сказал я.

И развернулся к сфере.

Один из главных секретов службы состоит в том, что лицо у офицера должно быть простое. Не каменное, не преданное, не скорбное — простое, как забор лицо, которое не задаёт вопросов и не отвечает на них, оно просто есть, и глядя на него, начальство самостоятельно приходит к нужным выводам, и это всегда лучше, чем если бы к ним пришёл ты.

Я сделал простое лицо и посмотрел на цифру под отметкой «Н-1».

Цифра была двести две тысячи четыреста.

— Анфиса Сергеевна, — сказал я. — Дальность до замыкающего корабля мятежной колонны. Вслух, пожалуйста.

— Двести две тысячи шестьсот километров, господин контр-адмирал. — Голос у Завадовской был ровный, как расписание. — Сорок секунд назад хвост вышел за отметку критической дальности ведения огня.

— Благодарю, лейтенант. — Я повернулся к экрану и позволил себе развести руками ровно на ту ширину, на какую разводит руками человек, искренне огорчённый устройством вселенной. — Ваше величество, приказ выполнить невозможно.

Тишина в резиденции была совсем другого качества, чем тишина у меня на мостике. У меня на мостике тишина была рабочая. Там — нет.

— Поясните.

— Критическая дальность главного калибра крепостей — двести тысяч километров. Это не осторожная цифра и не рекомендация, ваше величество, это физика: дальше плазменный сгусток теряет форму и приходит в точку тёплым облаком, которое не пробьёт даже обшивку транспорта. Колонна вице-адмирала Суровцева этот рубеж пересекла. Головной — четыре минуты назад, хвост — вот сейчас.

Я выждал ровно столько, сколько нужно.

— Догнать их крепости тоже не смогут. У фортов ход четыре единицы, у колонны в данный момент— десять. Мы, конечно, можем открыть огонь, если вам угодно, — я даже могу передать команду, и расчёты честно отработают полный цикл. Я готов отдать эту команду прямо сейчас, ваше величество. Прикажете?

Настасья Николаевна медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на меня. Я не стал встречаться с ней взглядом, потому что человек с простым лицом ни на кого не смотрит.

В кадре профессор Гинце опустил глаза на собственные сложенные руки. По-моему, он всё понял первым — секунд на пять раньше остальных, и по-моему, ему это даже понравилось, как нравится инженеру чужая конструкция, работающая не по назначению, но исправно.

А потом понял император.

Это было видно. Восьмилетний мальчик умеет очень многое, но не умеет пока прятать ту секунду, когда картинка складывается. Он посмотрел на меня — не строго, не сердито, а с тем внимательным, почти изучающим выражением, с каким смотрят на человека, оказавшегося на два хода длиннее, чем предполагалось. Иван сложил соображения о вреде для флота, перепалку со штатским профессором, три подхода к одному и тому же вопросу и девять минут между первым приказом и третьим — и получил ровно то, что и было в этой сумме.

Я по-прежнему стоял с простым лицом. Врать императору бесполезно, я это уже сегодня выяснил. Но приказ я не нарушил ни разу. Я его исполнил. Просто исполнил медленно.

Брови Ивана Константиновича сошлись к переносице.

— Контр-адмирал Васильков.

— Я, ваше величество.

— Передайте командование обороной сектора старшему из присутствующих. Первым же бортом — в резиденцию. Немедленно.

Экран погас.