Мне предстояло отвечать, и я начал с того, с чего начинают все, кому отвечать нечем.

— Ваше величество.

— Контр-адмирал.

— Профессор, — сказал я.

Гинце коротко наклонил голову и остался стоять так, будто его пригласили в кадр в качестве мебели и он не возражал.

Вот тогда я и понял, как всё будет.

Если бы государь хотел разобрать меня по частям наедине, он бы вызвал меня на личный канал — тот самый, узкий, шифрованный, которым уже пользовался сегодня. Он вызвал общий. На мостике «2525» стояли полтора десятка человек, и все сейчас с большим усердием изучали свои панели. В полутора метрах слева от меня стояла контр-адмирал Зимина. За тактической сферой, аккуратно вне кадра, перетаптывался капитан Пападакис — и я знал, что он не уйдёт, потому что это был его корабль, а на своём корабле человек имеет право присутствовать при собственном позоре.

— У меня к вам один вопрос, Александр Иванович, — сказал император. — Почему не работала связь?

Честный ответ занял бы четыре слова.

— Обстановка в секторе, ваше величество, — сказал я. — Вероятно, сектор забит обломками, фон высокий, отражения идут сплошным полотном. Нижние линии в такой каше держатся плохо. Плюс переброска мощностей на аварийные контуры после дуэли…

Я вру редко, но хорошо. Меня подводит одно: я вру подробно. Человек, говорящий правду, обходится общими словами, потому что ему не нужно ничего достраивать. Я же принимаюсь укладывать факты плотно, как груз в трюме, чтобы не гремело на повороте, и по одному этому меня можно брать голыми руками.

Мальчик слушал внимательно. Он вообще всё делал внимательно. Когда я закончил, он подождал ещё секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы человек напротив успел услышать собственную последнюю фразу со стороны.

— Правительственная линия, — сказал он. — Затем линия генерал-губернатора. Затем резервная. Затем дублирующая резервная. Четыре канала, один за другим, с интервалом в несколько секунд, с борта крейсера. Обломки не отключают связь в таком порядке, контр-адмирал. В таком порядке её отключает человек, который знает, где что лежит.

Где-то за моей спиной кто-то перестал дышать. Судя по направлению — у поста связи.

— Отключил я, ваше величество, — сказал я.

— Знаю.

— Тогда зачем спрашивали?

— Чтобы посмотреть, как вы будете отвечать, — сказал император. — Вы ответили именно так, как я предполагал. Это полезно.

Восемь лет. Восемь. У меня в этом возрасте главной задачей было незаметно вылить компот в цветочный горшок.

Он перевёл взгляд, и лицо у него изменилось так быстро и так полно, что я на секунду усомнился, тот ли это ребёнок.

— Настасья Николаевна.

Зимина шагнула в поле камеры. Шагнула она ровно, левую ногу поставила аккуратно, и я один на этом мостике знал, чего ей стоила эта аккуратность.

— Ваше величество.

— Я рад, что вы живы, — улыбнулся Иван. — Мне доложили о вашем линкоре. И о верхней палубе. И о том, сколько вы там держались.

— «Елизавета Первая» дралась до конца, ваше величество. Только я…

— Я рад, что вы живы, — повторил Иван Константинович, и повторил он это не как формулу, а как человек, который сказал вещь, а её не расслышали. — Садиться в шаттл под огнём с раной в бедре — не самое разумное решение из принятых вами сегодня.

— Мне подсказали, что альтернатив нет.

— Вам не подсказали, — сказал император. — Вам это устроили.

Настасья Николаевна помолчала.

— Ваше величество, — сказала она наконец, и голос у неё сел на полтона ниже обычного. — В протоколе того… сопровождающего, который вывел меня с палубы, был отдельный пункт. Он мне о нём сказал сам, в рукаве, перед тем как уйти обратно. Пункт о моём личном спасении. Он сказал, кто именно его туда внёс.

Гинце в углу кадра шевельнул пальцами и перестал их перебирать.

— Профессор возражал, — заметил император. — Он полагал, что задача должна быть одна. Одна задача — одна вероятность успеха. Две задачи — половина.

— Три четверти, ваше величество, — не поворачивая головы, произнёс Гинце. — Половина — это если задачи равновесные. Что и было доказано — вице-адмирал Суровцев выжил.

— Он возражал профессионально, — продолжал император, — а я настоял непрофессионально. Настасья Николаевна, вам не за что меня благодарить. Флот держится на людях, которых нельзя заменить, а таких людей у меня в этой системе двое, и оба сейчас на экране.

Я смотрел на Зимину сбоку и видел, как у неё дрогнули ноздри. Она справилась быстро — быстрее, чем справился бы я.

— Благодарю вас, государь, — сказала она. — Я этого не забуду.

— Не забывайте, — согласился он. — Это иногда бывает полезно.

Вот на этом месте, если бы жизнь строилась по законам приличной пьесы, следовало опустить занавес. Дама спасена, государь милостив, крейсер идёт домой, у автора остаётся ещё две страницы на описание заката. Я успел даже подумать что-то в этом духе.

И ровно в эту секунду он снова повернул голову ко мне, и температура на мостике «2525» упала градуса на четыре.

— Итак, — сказал император. — Вы отключили связь с планетой. Сознательно, заранее, все линии. И, оставшись без начальства, самостоятельно вступили в переговоры с командующим эскадрой противника и заключили с ним соглашение. Я верно излагаю?

— Абсолютно верно, ваше величество.

— Заключив соглашение, вы вывели из-под удара семьдесят боеспособных вымпелов эскадры первого министра. Семьдесят, Александр Иванович. Плюс экипажи ещё десятков двух кораблей, которые сегодня из этой системы не уйдут никуда, но чьи люди уже сняты и погружены. Всё это находилось внутри вашего кольца, без защиты и без манёвра. Возможно, второго такого шанса не будет. Ни у вас, ни у меня.

Он говорил ровно, без нажима, и от этого было хуже, чем от крика. Крик я умею пережидать, стоя с каменным лицом. Этому меня учили.

— Объясните мне, — сказал император, — почему вы их выпустили.

— Потому что они держали заложников, ваше величество.

— Продолжайте.

— На кораблях контр-адмирала Зиминой стояли штурмовые команды противника, — сказал я. — В реакторных отсеках были заложены заряды. Вице-адмирал Суровцев не блефовал: он торговал, а торгует человек только тем, что у него действительно есть… И даже если бы этого не случилось, и крепости открыли бы огонь, они не смогли бы стрелять выборочно. Скопление было плотное, дистанции между чужими и своими корпусами измерялись сотнями метров. Мы уничтожили бы противника и вместе с ним — четырнадцать кораблей вашего величества, со всеми, кто внутри.

— Я знаю, — сказал император.

— Тогда, ваше величество, вы знаете и ответ.

— Я знаю арифметику, — сказал он. — Это приемлемая цена.

Есть звуки, которые мостик издаёт сам по себе, без участия людей. Гудят преобразователи, тикает, остывая, обшивка, шелестит воздух в вентиляции. Всё это никуда не делось. Просто на несколько секунд стало единственным, что было слышно.

Я не смотрел ни на Зимину, ни на Пападакиса, потому что смотреть на них в эту секунду было бы нечестно по отношению к ним. Но краем глаза я видел, как Айк очень медленно вынул руку из кармана и положил её на спинку кресла. А ещё я услышал, как за вторым пультом слева коротко звякнул стилус, выпав из пальцев лейтенанта Завадовской, и как она тут же его подняла.

— Простите, ваше величество, — сказал я. — Приемлемая для кого?

— Для этой войны, — ответил мальчик. — Семьдесят боеспособных вымпелов — это не корабли, контр-адмирал, это полгода кампании. Это блокада, которую нам не снять, и десант, которого нам не отбить. Против этого у вас на другой чаше две тысячи человек. Две тысячи «моряков», как их называют в сводках, и мне жаль каждого. Но полгода войны стоят дороже двух тысяч человек, и вы это понимаете лучше меня, потому что за эти полгода погибнет больше.

Во мне в этот момент сидело несколько разных людей одновременно, и каждый из них хотел сказать своё. Один хотел сказать, что император повторяет чужие слова, а слова эти — из очень хорошего учебника, написанного очень плохими людьми. Второй хотел спросить, где в этой чаше висел бы вес самой Настасьи Николаевны, если бы её шаттл опоздал на десять минут. Третий, самый громкий, вообще не пользовался словами.

Я дал высказаться четвёртому. Четвёртый у меня отвечает за доклады.

— Разрешите уточнить цифру, ваше величество.

— Уточняйте.

— Не две тысячи. Четыре. — Я развернулся вполоборота к тактической сфере, чтобы не говорить это ему в лицо, и потому, что цифры лучше произносить, глядя на источник. — Две тысячи сто — это только четырнадцать вымпелов, на которых стояли абордажные партии. Вы их считали, потому что их называл в эфире Суровцев. Но в секторе с начала сражения дрейфуют корабли контр-адмирала Зиминой, выбитые в первый час: без хода, часть без энергии, с разгерметизированными отсеками. Их не штурмовали. Люди на них живы. По докладам, которые мне сдали за последние сорок минут, суммарно в секторе — около четырёх тысяч человек, ваше величество. Плюс-минус те, кого мы ещё не пересчитали.

— Допустим.

— Дальше корабли. — Я поймал взгляд Зиминой и продолжил уже спокойнее. — Соглашением я вернул в строй полтора десятка действующих вымпелов. Не корпусов — вымпелов, с экипажами, с командирами, с механиками, которые эти машины знают. Кроме того, в секторе остаётся около двадцати корпусов, которые сегодня никуда не полетят, а через неделю после эллингов полетят: наши повреждённые и те, что вице-адмирал Суровцев оставил здесь по моему требованию. Их не надо строить. Их надо отбуксировать и починить. Верфи у вас в этой системе есть.

Император слушал, не перебивая.

— И последнее, — сказал я. — Полгода кампании — это ваш счёт, и я его не оспариваю. Я оспариваю другое. Флот — не сумма вымпелов. Флот — это когда человек в реакторном отсеке чужого захваченного корабля знает, что за ним придут. Сегодня в этом секторе четыре тысячи человек узнали, что за ними приходят. Через полгода они об этом ещё будут помнить, а те, кому они расскажут, будут помнить дольше. Это приемлемая цена, ваше величество.

Я замолчал.

Иван Константинович смотрел на меня, положив ладони на подлокотники. Указательный палец правой руки один раз поднялся и опустился на кожаный валик. Один раз. Больше он не двигался.

Гинце в углу экрана переступил с ноги на ногу.

— Ну, хорошо, — сказал наконец император.

Я, дурак, выдохнул.

— Допустим, — повторил он, — что четыре тысячи и двадцать корпусов — это ответ на вопрос, почему вы поступили так тогда. Сорок минут назад. Когда чужие штурмовики стояли на палубах наших кораблей, а заряды — в реакторных отсеках. Тогда у вас были связаны руки, я это признаю. Теперь ответьте мне на второй вопрос, Александр Иванович. Он короче.

— Слушаю, ваше величество.

— Что удерживает вас сейчас?

Он выждал ровно столько, чтобы я успел понять, что вопрос не риторический.

— Сейчас на наших кораблях нет чужих людей, — сказал император. — Заряды сняты вместе с сапёрами, экипажи вернулись к своим постам, ваши вымпелы вышли из зоны и стоят под прикрытием крепостей. Эскадра противника не угрожает более никому. Она идёт от планеты, в походном ордере, растянувшись в колонну, без защитных полей, повернувшись к вашей первой линии кормой. Я правильно понимаю обстановку?

Я мог бы соврать и в третий раз. Но обстановку он получал из первых рук — с четырнадцати освобождённых кораблей, у которых были целые передатчики и очень исполнительные капитаны, и с той минуты, как я поднял тактическую сферу, каждый её маркер, вероятно, дублировался в резиденции.

— Правильно, ваше величество.

— Тогда что вас удерживает?

— Слово, — сказал я. — Мы договорились с вице-адмиралом Суровцевым.

Впервые за весь разговор на лице у мальчика что-то дрогнуло. Не гнев. Скорее лёгкое недоумение человека, которому в столбик подсчитанной суммы вписали посторонний предмет.

— Вы, — сказал он. — Вы договорились.

— Я, ваше величество.

— Контр-адмирал Васильков договорился с командующим эскадрой первого министра Грауса, — произнёс император медленно, будто зачитывал строку из документа, который ему принесли на подпись и в котором он нашёл опечатку. — Скажите, Александр Иванович, а кто такой контр-адмирал Васильков?

— Командующий соединением в системе «Сураж».

— Кем назначенный?

— Вами, ваше величество.

— Прекрасно. — Он чуть подался вперёд, и слишком большое кресло скрипнуло под этим движением так же, как скрипело бы под взрослым. — Значит, договор заключало лицо, которое я назначил, действуя от моего имени, не поставив меня в известность, — более того, предварительно отключив каналы, по которым я мог бы быть поставлен в известность. Я не участвовал в переговорах. Я не знал их содержания. Я не давал согласия ни на одно условие и не подтвердил соглашение ни до, ни после. Скажите мне как офицер: что представляет собой такой договор?

За моей спиной Пападакис очень отчётливо не произнёс ни звука.

— Он представляет собой моё слово, ваше величество.

— Ваше слово — это ваше личное имущество, контр-адмирал, и распоряжаться им вы вольны как угодно, — сказал император. — Но семьдесят вражеских вымпелов — не ваше имущество, а моё. И их вы моим словом не покупали, потому что моего слова там не было.

Он выпрямился в кресле. Профессор Гинце наконец перестал смотреть в свой угол и повернул голову к экрану, и я подумал, что за сегодняшний день это первый человек, которому происходящее интересно исключительно как эксперимент.

— Соглашение, заключённое без моего ведома и без моего подтверждения, силы не имеет, — подытожил Иван Константинович. — Я его не признаю. И поэтому отменяю.

— Ваше величество…

— Контр-адмирал Васильков, — сказал император, и голос его наконец сделался тем, каким он, вероятно, будет говорить лет через двадцать. — Приказываю. Передайте комендантам крепостей…

Настасья Николаевна рядом со мной сделала полшага вперёд. Я поймал её за запястье и не отпустил.

— … открыть огонь по походной колонне противника.