Колонна Суровцева шла мимо крепостей, как ночной состав мимо тёмного полустанка: медленно, длинно и с тем особым достоинством, с каким проходит мимо чужой беды тот, кто в ней уже не участвует.

Я смотрел на это с мостика и не садился. Полчаса назад я сказал ему «счастливого пути» и отключил экран, а руки до сих пор помнили, как я держался за спинку кресла, пока говорил.

— Голова колонны прошла «линию», — доложила лейтенант Завадовская. — Дистанция до ближней крепости — восемьдесят девять километров. Стволы деактивированы, башни отвёрнуты. Идёт ровно, скорость десять.

— Пусть себе идёт.

— Господин контр-адмирал, коменданты запрашивают, можно ли им хотя бы вести цели.

— Вести можно. Думать вслух о том, чтобы бахнуть — нельзя.

Айк, стоявший у своего кресла, издал горлом что-то одобрительное. Он держался прекрасно, если не считать того, что за последние двадцать минут трижды поправил и без того ровно лежащий планшет.

Семьдесят с небольшим вымпелов вытягивались из кучи, в которую сами себя загнали, и шли на выход тонкой ниткой. По одному, по два, с интервалами, которые штурман назвал бы приличными, а я — вежливыми. Между кораблями вице-адмирала Суровцева и стволами крепостей было меньше сотни километров, и обе стороны делали вид, что это нормальная дистанция для людей, которые час назад собирались друг друга сжечь.

Особенно старались его хвостовые. Два лёгких крейсера шли последними, и я видел, как у них медленно, миллиметр за миллиметром, доворачиваются к нам зенитные гнёзда — и тут же возвращаются обратно, будто расчёт передумал на середине движения. Кто-то там, в башне, боролся с собой и, надо отдать ему должное, побеждал.

— Впереди у них чисто? — спросил я.

— Чисто, — отозвалась Анфиса Сергеевна. — Дальше только его суда-генераторы и танкеры. Стоят там же, где стояли: на расстоянии в семь миллионов сто тысяч. Ни один не сдвинулся с момента начала сражения.

Семь миллионов километров. По корабельным меркам — не расстояние, а неудобство: часа три экономичным ходом, если никто не капризничает. По моим меркам в ту минуту — три часа, в течение которых вымпелы противника будут находиться внутри системы, где я командую, и любая глупость, сделанная кем угодно, будет записана на мою фамилию.

Поэтому я и попросил канал с «Новороссийском».

Суровцев ответил сразу, что мне не понравилось. Человек, который отвечает сразу, сидит у экрана и ждёт.

— Соскучились, Александр Иванович?

— Хочу дать вам совет.

— От вас? Записываю.

— Прикажите вашим «китам» и танкерам идти вам навстречу. Они конечно не спринтеры, но, ход у них приличный, встретитесь на полдороги. Сэкономите часа полтора и мне, и себе.

Валериан Николаевич не стал делать вид, что не понял. Он вообще редко делал вид, что не понимает; он делал вид, что понимает лучше вас.

— Не могу, — сказал он.

— Не хотите? Почему?

— Просто не могу, — повторил он с той же интонацией, с какой повторяют цифру бухгалтеру. — Мы сегодня разнесли в этом секторе довольно много железа, контр-адмирал. Часть — моего, частично — вашего. Ближний сектор набит обломками на несколько сотен тысяч километров вокруг планеты. Есть куски с добрый эсминец, и я не собираюсь пересчитывать их поштучно.

— Знаю. Я их и наделал.

— Тогда вы знаете и остальное. Переход выполняется только в чистом пространстве. Если в момент раскрытия перехода рядом окажется мусор, я получу его внутри корпусов. Не рядом с корпусами — внутри. Мне нужно уйти от планеты настолько далеко, насколько позволяет здравый смысл, и ещё немного сверху, потому что здравый смысл сегодня уже один раз меня подвёл.

Я молчал.

— Хотите, поставлю вопрос иначе, — предложил он. — Вы предлагаете мне подтянуть суда-генераторы ближе к планете. То есть подвести четыре безоружных корыта на дистанцию, с которой их видит каждый ваш комендант, и остановить их там на полчаса для стыковки. Александр Иванович, у вас пятьсот крепостей и плохое настроение. Я в такие игры не играю.

Вот тут он меня достал, и достал честно.

Самое неприятное в Валериане Николаевиче всегда заключалось в том, что он бывал прав. Не часто. Не тогда, когда это было ему нужно. Но бывал, и в такие минуты у него делалось лицо человека, который наконец получил заслуженное.

— Хорошо, — согласился я. — Идите к своим «китам». Скорость держите прежнюю. И не вздумайте по дороге поглупеть, Валериан Николаевич. Глупый вы мне сегодня совсем ни к чему.

— Постараюсь остаться прежним, — пообещал он и отключился.

Айк подошёл ко мне вплотную и сказал негромко, глядя строго в тактическую сферу:

— Он прав насчёт обломков.

— Знаю.

— И вам это не нравится.

— Да, мне не нравится, что он опять прав.

Контр-адмирал Зимина стояла у поста связи, опираясь ладонью о край консоли, и слушала нас с выражением, которое я про себя определил как «работаю с тем, что дали». Левую ногу она по-прежнему берегла, но берегла умело — так, что заметить это можно было, только если специально смотреть. Я специально смотрел.

— Он не соврал, — сказала Настасья Николаевна. — Про обломки не соврал. Три четверти этого мусора — мои корабли.

Сказано это было ровно, и ровность стоила ей дороже, чем крик.

— Тем более пусть идёт медленно, — ответил я. — Пусть смотрит на дорогу.

Потом я сделал то, ради чего, собственно, весь предыдущий час держал на лице спокойное выражение.

— Общий канал с крепостями.

— Открыт, — сказала лейтенант Завадовская.

— Говорит контр-адмирал Васильков. Всем комендантам. Как только последний вымпел противника пройдёт линию вашего расположения — начать разворот. Фронтом на уходящую колонну. Перестроение в линию, интервалы уставные, боковых разрывов не оставлять. Огонь не открывать. Повторяю для тех, кто уже потянулся к пульту: огонь не открывать. Разворот выполняется молча.

Эфир подумал полсекунды.

— Комендант — майор Бессонов, — прозвучало в динамике. — Господин контр-адмирал, я обязан уточнить. Разворот фронтом означает боевое перестроение. Мы становимся в линию перед уходящим противником, не открывая огня. Как это следует понимать моим башенным командирам?

— Как вежливость, контр-адмирал. Мы провожаем гостей до порога.

Бессонов помолчал ещё секунду.

— Понял. Выполняю.

Пятьсот крепостей начали постепенно разбивать сферу, перестраиваться и разворачиваться.

Зрелище это ничем не напоминало корабельный манёвр. Форт не поворачивается — он переваливается, тяжело, на маневровых, выбирая себе новую сторону света с обстоятельностью человека, который на морозе ищет, откуда дует. Их было слишком много, чтобы уследить за каждым, и слишком мало времени, чтобы вышло красиво. На тактической сфере это выглядело как медленная перемена цвета: серая россыпь значков одна за другой поворачивалась ко мне тупым торцом, а к Суровцеву — тем, чем крепость смотрит на врага.

Линия закрывала всё. Верхнюю полусферу, нижнюю, оба фланга и тот единственный сектор, куда я на его месте попробовал бы уйти в короткий разгон. Если Валериану Николаевичу вдруг захочется реванша — а такое желание у него возникало по расписанию, примерно раз в четверть часа, — ему теперь пришлось бы разворачивать колонну на месте под пятью сотнями стволов главного калибра.

— Он это видит, — заметил Пападакис.

— Обязательно.

— И как думаете, что он о вас думает?

— Ничего нового, Айк. Он думает это про меня уже много лет.

Завадовская, не поворачиваясь, сообщила:

— Колонна скорость не меняет. Курс прежний. Никаких запросов.

Вот и хорошо.

Потому что боялся я в тот момент вовсе не Суровцева.

Это, пожалуй, стоит объяснить, пока никто не подумал обо мне лучше, чем я заслуживаю. К нападению я был готов. Нападение — вещь понятная: у него семьдесят вымпелов без единого защитного поля, у меня пятьсот крепостей, и любая его попытка закончится тем, что я потом полгода буду читать благодарности в приказах и не спать по ночам. Готовность к драке освобождает от нервов. Нервы начинаются там, где драться нельзя.

Я смотрел не на колонну. Я смотрел на хронометр и на тёмные индикаторы нижних каналов у пульта дежурного оператора связи.

Четыре линии вниз, на планету. Правительственная, генерал-губернаторская, резервная и та, которую кто-то умный когда-то поставил дублировать резервную. Все четыре я выключил своей рукой некоторое время назад, и всё это время в моей голове шли часы, отсчитывающие срок, за который на Сураже-4 обязательно кто-нибудь заметит, что связь с флагманом отчего-то односторонняя.

Его Величество попросил меня спасти контр-адмирала Зимину.

Просьба была исполнена. Настасья Николаевна стояла в трёх шагах от меня и негромко разговаривала с капитаном «Стремительного» о лебёдке. А ещё за прошедший стандартный час обстановка в секторе изменилась настолько, что человек, отдававший ту просьбу, имел полное право отдать другую.

Я представлял себе, как это будет выглядеть. Восьмилетний мальчик в парадном мундире с золотыми эполетами сидит перед тактическим планшетом в резиденции, у него в руках доклад, а на планшете — эскадра вражеских вымпелов, идущих без полей мимо леса из его крепостей. Он посмотрит на это ровно так, как смотрит на шахматную доску, где противник только что подставил всё разом. И Иван будет прав, как бывает прав человек, которому не надо потом ничего никому объяснять лично.

Одна фраза. «Открыть огонь». И через двадцать минут в этом секторе не осталось бы этой самой эскадры первого министра с их экипажами, потому что стрелять по такой лёгкой цели с такой дистанции — нет ничего проще.

Но, я обещал этого не делать. Обещал вслух Суровцеву, что было неприятно, но терпимо. И обещал прежде всего из-за Зиминой, что было гораздо хуже, потому что молчаливые обещания не имеют срока давности и не подшиваются к делу.

— Александр Иванович.

Настасья Зимина отошла от поста связи и встала рядом, чуть боком, чтобы не мешать мне видеть сферу.

— Да.

— Вы отключили нижние каналы во время переговоров.

— Отключил.

— И до сих пор не включили.

— И до сих пор не включил.

Она кивнула, будто я подтвердил прогноз погоды, который сама составила утром. Потом посмотрела на тёмные индикаторы, потом на меня.

— Вы понимаете, что за это бывает?

— Понимаю лучше вас. У меня по этой части больше практики.

— Александр. — Настасья Николаевна понизила голос настолько, что его перекрывал гул вентиляции. — Я не о трибунале. Я о том, что вы держите на себе решение, которое не ваше.

— Оно моё, пока я командую.

— Оно ваше, пока вы не слышите. — Она чуть повернула голову. — А слышать вы перестали намеренно.

Возразить было нечего, и я не стал.

Есть разговоры, в которых собеседник произносит вслух ту самую формулировку, которую вы полтора часа старательно обходили в мыслях. Благодарить за это не хочется. Врать после этого — тем более.

— Четырнадцать вымпелов, — сказал я. — Две тысячи сто человек. Ваши, между прочим.

— Мои, — согласилась она. — И я их не выкупала. Их выкупили вы.

— Я торговался. Разница есть.

— Разницы нет никакой, и вы это знаете… — Она замолчала, потом добавила совсем иначе, тише и медленнее: — Просто включите каналы, пока за вас это не сделал кто-нибудь другой.

Я посмотрел на сферу.

Голова колонны Суровцева ушла за отметку в сто тысяч километров. Пять сотен крепостей стояли развёрнутым фронтом и молчали.

Два с половиной часа тишины — вот всё, что мне было нужно. Всего-навсего.

Я никогда не был везучим человеком. Мне всегда казалось, что везучесть — это качество, которое приписывают тем, кто громко считает удачные случаи и не ведёт учёт остальным. Валериан Николаевич, к примеру, полагает меня баловнем судьбы, и это его личное горе.

В ту минуту судьба продемонстрировала своё отношение ко мне с точностью, достойной хорошего канонира.

— Господин контр-адмирал, — сказала Завадовская, и по её голосу я всё понял ещё до конца фразы. — Срочный вызов. Приоритет «первый».

— Откуда?

— С поверхности. Резиденция.

Айк очень медленно повернул голову.

— Нижние каналы отключены, — сказал я.

— Нижние отключены, — подтвердила Анфиса Сергеевна, и в её голосе появилось то самое преподавательское спокойствие, с каким она читала лекцию про перелив полей. — Вызов идёт не по нижним. Резиденция подняла его на орбиту через корабельную сеть, а к нам он пришёл с «Двести четвёртого». С корабля эскадры контр-адмирала Зиминой. Того самого, с которого час назад ушли штурмовики.

Я засмеялся. Коротко, одним выдохом, и никто на мостике не сделал вида, что не услышал.

Четыре линии вниз я перекрыл. Про то, что у меня в секторе плавают четырнадцать освобождённых кораблей с целыми передатчиками и очень исполнительными капитанами, я не подумал. Всякий раз, когда я начинаю считать себя хитрым, находится кто-нибудь ещё, кто просто снимает трубку.

Настасья Николаевна стояла не шевелясь. Одна ладонь у неё лежала на краю консоли, и пальцы на ней были совершенно неподвижны — так неподвижны, как это получается только у людей, которые очень стараются.

— Отказать в приёме нельзя, — сказала она.

— Нельзя, — согласился я.

— Александр Иванович…

— Анфиса Сергеевна, — сказал я. — Переводите канал на главный экран.

— Есть перевести на главный.

На мостике «2525» сделалось до того тихо, что стало слышно, как в тактической сфере щёлкает, обновляясь, отметка ушедшего вперёд «Новороссийска». Пападакис отступил на полшага и встал так, чтобы не попасть в поле камеры. Правильно встал. У него вообще был хороший инстинкт на такие вещи.

Экран развернулся.

Император сидел прямо, положив руки на подлокотники слишком большого для него кресла, и смотрел на меня спокойными умными глазами, в которых не было ни капли от ребёнка. За его спиной стоял Гинце и горел ровный свет резиденции.

Маленький император молчал.

Предстояло отвечать мне.