Минутой ранее двери командного отсека встретили их уже распахнутыми.

Настасья Зимина оглядела отсек одним взглядом — по привычке, которая не спрашивает разрешения. Несколько десятков раненых вдоль дальней переборки: перевязанные, обколотые аптечками, уложенные с той аккуратностью, на какую способны только смертельно уставшие люди. Ближе к центру — дежурная смена за пультами: неполная, поредевшая, но смена. Линкор всё ещё слушался людей, курс всё ещё держался, и операторы продолжали работать так, словно за их спинами не заканчивался мир. Старпом стоял над центральным планшетом и на движение в дверях вскинул голову.

Полсекунды они смотрели друг на друга через весь отсек. В эти полсекунды уместилось всё, что положено: доклад, которого он не успел дать, вопросы, которых она не успела задать, и одно понимание на двоих — о том, чем это заканчивается.

Больше им не дали. Маленькая ладонь снова потянула её за руку — мимо двери, дальше по коридору, в сторону носовых отсеков.

— Государь, — Зимина качнула головой на проём. — Нам туда.

— Нам дальше, — сказал Иван Константинович и шага не сбавил.

Спорить с ним на бегу было бесполезно — это Настасья Николаевна уже усвоила. Спорить с ним стоя, как выяснится через несколько шагов, — тоже.

Ноги подчинились раньше головы: тело за этот день твёрдо выучило, что исполнять надо сразу, а понимать можно потом — если останется чем. Бедро отзывалось на каждый второй шаг; она хромала, держала темп и пыталась на ходу отвоевать себе право голоса.

— Нужно вернуться, — сказала она в спину парадному мундиру. — Забаррикадироваться, пока есть время. Мостик строился как цитадель: аварийные переборки, автономный контур. Там можно…

— Можно, — согласился мальчик, не оборачиваясь. — Отсрочить. Это всё, что можно. Все, кто сейчас на мостике, погибнут не позже чем через пятнадцать минут.

Он произнёс это тем же тоном, каким жаловался ей на скуку в укрытии. Без жестокости — и без сожаления. Жестокости Настасья Николаевна нашла бы что ответить; точности отвечать было нечем. Она сама выстраивала эту оборону, сама знала запас каждой двери и каждой переборки — и перевести его слова в неправду не могла при всём желании.

Она остановилась.

Стояла посреди коридора собственного флагмана — без оружия, без эскадры, а если по совести, то уже и без корабля — и смотрела назад, на открытый проём, из которого тянуло теплом и голосами. Там были её люди. Если им отмерено пятнадцать минут, то её место с ними. Так она была устроена, и переустроить себя на бегу не могла. Пятнадцать минут. За пятнадцать минут она успела бы вернуться, встать у двери и умереть по всем правилам — единственное, что сегодняшний день ещё соглашался ей предложить.

— Государь. — Голос сел; поправлять его она не стала. — Разрешите вернуться. Моё место…

— Ваше место определяю я.

Мальчик обернулся. Лицо у него сделалось строгим — не по-детски и не по-взрослому, а как-то отдельно, по-своему: таким лицом не капризничают и не пугают. Таким лицом заканчивают спор.

— Вы приносили присягу, Настасья Николаевна. Служить и защищать. Так вот, я приказываю: сопровождать меня и охранять. — Он выдержал паузу, которой позавидовал бы иной командующий. — Исполняйте.

Каким образом хромающая женщина должна охранять того, кого не удержали две сотни стволов, приказ не пояснял. Приказы вообще редко снисходят до пояснений. Но отдан он был по всей форме — тем, кто имел право приказывать, той, что клялась исполнять. Всё остальное, включая её собственное мнение о себе как о телохранителе, значения не имело.

Зимина пошла.

Идти рядом не получалось, догонять было стыдно, и она выбрала уставное: полшага позади, как и положено охране. Мысленно же она осталась у той двери. Мысленно она обошла отсек, нашла старпома, каждого оператора за пультом, каждого раненого у переборки — и каждому сказала то, чего не успела вслух. Простите, что не вернусь. Спасибо, что никто из вас так и не спросил, чем всё кончится. Прощайте. Она знала за собой этот грех: слова благодарности всю службу выходили у неё хуже боевых приказов. Сегодня выяснилось, что и попрощаться по-человечески ей тоже не дадут. Со своими космоморяками контр-адмирал прощалась так, как позволял коридор: молча, на ходу и не оборачиваясь — потому что на второй взгляд назад её бы уже не хватило.

Мальчик тем временем свернул, но, не к переходной галерее, а к неприметной двери в боковой нише, за которой начинался технический коридор, смежный с основным. Изнанка корабля: трубопроводы, жгуты кабелей, рёбра шпангоутов, ремонтные ниши, дежурный свет через одну панель. Парадной эту сторону «Елизаветы» не показывали никому — сюда ходили те, кто корабль чинит, и те, кто знает его наизусть, до последнего сварного шва. Своим ходом здесь, пожалуй, впервые шли контр-адмирал и император. Здесь пахло смазкой и нагретой изоляцией, под ногами гудели силовые магистрали, и война отсюда казалась чем-то дальним — изнанке безразлично, кто именно ходит сейчас по парадной стороне и с какими намерениями.

Иван Константинович поднёс к замку запястье. Идентификационный браслет мигнул, считыватель ответил зелёным, створка ушла в переборку — послушно и буднично, будто всю жизнь ждала именно его.

Будь у Настасьи Николаевны свободна хотя бы треть головы, она споткнулась бы об эту мелочь на ровном месте: коды технических коридоров не выдаются никому постороннему. Они были у неё самой и у офицеров, отвечающих каждый за свой отсек, — список короткий, известный ей наизусть, и государей в этом списке не значилось. Но свободного места в голове не осталось вовсе. Голова была занята другим: она жива. Он жив. Они ушли — из того коридора. В такое не верится на ходу; такое потом разбирают ночами, по кадру, снова и снова. Поэтому мелочь с браслетом беспрепятственно проскользнула мимо, а спросила Зимина о том, что жгло сильнее.

— Ваше величество… — Она пригнулась под связкой кабелей. — Вы сказали: пятнадцать минут. Если рубка продержится пятнадцать минут — значит, Алексы не смогут сдерживать штурмовиков дольше. Значит, они уже… — Слово не выговорилось, и она заменила его самым честным из оставшихся: — Их уже нет?

Мальчик обернулся на ходу и улыбнулся — легко и ясно, той самой улыбкой, от ясности которой ей делалось не по себе.

— Во-первых, вы недооцениваете новейшие изделия профессора Гинце, — сказал он с интонацией, с какой поправляют неточную цифру в докладе. — А во-вторых, не волнуйтесь: у них всё в порядке. Они уже выполняют новое задание.

— Новое задание? — Зимина даже приостановилась. — Какое?

Ответ на её вопрос в эту самую минуту грохотал подошвами по главному коридору «Елизаветы Первой».

Командир второго взвода увидел их в проёме на долю мгновения раньше, чем скомандовал бы «огонь», — и этой доли хватило, чтобы палец сошёл со спуска. Свои. Настолько свои, насколько это слово вообще применимо к двум машинам, влетевшим на мостик со скоростью, после которой глазам требуется передышка.

Алексы оказались внутри раньше, чем кто-либо сообразил, что снаружи они были не одни: следом по коридору катился звук — топот многих ног, пока ещё дальний, но уже различимый. Первый робот развернулся и вдавил ладонь в панель у входа; створки сошлись, замок прошёл всю шкалу до аварийной блокировки и запер сам себя. Второй уже стоял посреди мостика, и голос у него был ровный, как несущая частота:

— Забаррикадировать вход. Раненых — от дверей, вглубь. Стрелкам — позиции по секторам. Времени мало.

На мостике стало очень тихо — той особенной тишиной, в которой несколько десятков человек одновременно решают один и тот же вопрос: с каких это пор здесь командует багаж государя?

— А государь? — Старпом шагнул вперёд. — Государь и контр-адмирал — что с ними?

— С ними всё в порядке, — ответил Алекс-1 без паузы и без выражения. — Выполняйте приказ.

Старпом посмотрел на взводного. Взводный посмотрел на старпома. В этом обмене взглядами уместился целый военный совет — с прениями, особыми мнениями и заключительным словом председателя. Основания для прений имелись. Командир второго взвода с первой минуты абордажа состоял при государе — здесь же, на мостике, и охранял его до той поры, пять минут назад, когда мальчик со своими телохранителями вдруг поднялся и вышел; остановить его силой не рискнул никто. Потом в раскрывшемся проёме на секунду мелькнули двое — государь и хромающая контр-адмирал, промелькнули и исчезли куда-то в сторону носа, не сказав ни слова. А теперь две машины запирают дверь изнутри и раздают приказы людям. Устав на этот счёт хранил гробовое молчание. Устав вообще много о чём сегодня молчал.

Вопрос «исполнять ли» провисел между старшим помощником и взводным ровно столько, сколько понадобилось обоим, чтобы вспомнить одно и то же. Уходя, государь обернулся с порога и сказал — буднично, как о расписании обеда: без меня слушайте команды Алекса-первого.

Тогда это прозвучало странно. Сейчас — как единственная твёрдая точка во всём происходящем.

— Исполнять, — приказал старпом. Прозвучало ровно, будто он всю службу только и делал, что подтверждал распоряжения машин.

И мостик пришёл в движение. «Морпехи» второго взвода — весь абордаж простоявшие в карауле, пока их товарищи дрались снаружи, наконец получили работу по специальности: тяжёлые шкафы аппаратуры легли в проём вторым слоем поверх штатных запоров; операторы тащили к дверям всё, что имело массу и не имело в эту минуту другого назначения. Раненых оттаскивали от входа вглубь, за вторую линию консолей, и раненые не жаловались — на этом корабле сегодня каждый понимал про двери чуть больше, чем хотел бы. Работали молча и быстро, без понуканий: страх — плохой бригадир, но очень усердный подмастерье.

Противник не заставил себя ждать.

Сначала по створкам снаружи прошли очереди — длинные, злые, с расчётом не пробить, а прощупать; металл ответил дробным гулом. Отдельная, персональная очередь досталась считывающему устройству замка — оно брызнуло искрами и погасло. Потом стрельба стихла, и стало слышно худшее: возню. Скрежет по металлу, приглушённые команды, стук чего-то тяжёлого, прижимаемого к створкам с той стороны. Переводчик тут не требовался: на двери ставили заряды. Несколько секунд — и створки внесут внутрь вместе с куском переборки.

— Все, кто может держать оружие, — на позиции! — скомандовал взводный.

Мостик распределился по укрытиям: за столами, за консолями, по обоим флангам от входа — так, чтобы проём простреливался отовсюду, а свои не смотрели в затылки своим. Стволы легли на упоры. Щёлкнули последние магазины. Кто-то из операторов, взявший винтовку первый раз за день, пристраивал её на столешнице с осторожностью человека, работающего чужим инструментом; сосед-«морпех» молча поправил ему упор — на четыре пальца левее, и оператор так же молча кивнул.

И наступило ожидание — самая длинная часть любого боя, та, в которую помещаются все мысли, для которых раньше не находилось времени. Взводный неожиданно для себя подумал о государе: о том, как ровно тот просидел здесь весь час, как поднялся и вышел — и как, похоже, один мальчик из всех на этом мостике с самого начала знал, что собирается делать дальше.

Старпом опустился за соседнее укрытие, помолчал и спросил — негромко, только для взводного:

— Сколько продержимся?

Взводный пожал плечами — насколько это движение вообще удаётся в тяжёлой броне. Потом посмотрел на середину мостика — и отводить взгляд не стал.

Оба Алекса замерли между баррикадой и первой линией консолей. Не встали — именно замерли: чуть присев, сместив вес вперёд, свободно опустив руки, лицами к двери, в которую вот-вот должны были ворваться. Так замирают бегуны перед стартом, когда до выстрела остаётся один вдох. В двух неподвижных фигурах было больше готовности, чем во всех стволах мостика, вместе взятых. Взводный за день насмотрелся на многое, но от этой картины по спине у него прошёл холодок сродни уважению.

— Насколько я понимаю, — сказал командир второго взвода, кивая на них, — эти две железяки только что вытащили нашего контр-адмирала из лап врага.

Он перевёл дыхание и договорил уже совсем спокойно:

— Так что продержимся, капитан…