Командир второго взвода ошибался.

Ни пятнадцати минут, ни десяти, ни даже пяти у защитников мостика не оказалось. У них оставалась примерно секунда — ровно столько, сколько потребовалось двум неподвижным фигурам, чтобы перестать быть неподвижными.

Алексы стартовали одновременно, без команды и без единого лишнего движения. Стойка бегунов, как выяснилось, не была позой готовности — она была именно стартовой стойкой, со всеми вытекающими. Не хватало только выстрела стартёра, но за стартёра сегодня работал весь абордаж. Роботы рванули не к двери, навстречу противнику, а от неё — в глубину мостика, наискось через весь отсек, мимо баррикад, мимо укрытий, мимо оторопевших стрелков.

— Куда?.. — начал кто-то из операторов.

Договорить ему не дала физика — точнее, то, что от неё осталось на этом корабле. Добежав до дальней стены, Алексы не остановились и не свернули. Они побежали по стене. Вверх. Так же ровно и деловито, как только что бежали по палубе, словно разница между полом и стеной была для них вопросом привычки, а не гравитации. На шестиметровой высоте, под самым потолком, обе фигуры взлетели в последнем толчке, и стальные пальцы сомкнулись на кромках технологических проёмов.

Дальше произошло то, что взводный не взялся бы излагать рапортом — ни одним из известных ему уставных оборотов. Алекс-1, вися на одной руке, второй взялся за решётку вентиляционной шахты и снял её. Не отогнул, не выломал с третьей попытки — снял, одним движением, вместе с креплениями, как снимают крышку с кастрюли. Решётка полетела вниз и загремела где-то за консолями. А потом оба робота ушли в трубу.

В трубу, в которую уйти было нельзя. Вентиляционный короб этого калибра не пропускал взрослого человека: самый поджарый унтер-офицер флота, пожалуй, втиснулся бы туда по плечи — чтобы намертво застрять на первом же изгибе и потом до пенсии рассказывать эту историю. О том, чтобы внутри двигаться, речи не шло вовсе. Но Алексы на глазах у четырёх десятков человек сложились — как складывается дорогой инструмент в тесный футляр, компактно и без остатка, — и втекли в чёрный зев один за другим. Последними исчезли ступни Алекса-2, и чёрный прямоугольник под потолком опустел, будто ничего и не было.

На всё про всё ушло секунды четыре.

Старпом смотрел на дыру под потолком. Взводный смотрел туда же. В головах у обоих одна и та же мысль честно пыталась проделать путь от «что это было?» до «зачем это было?» — и не одолела даже половины. Не успела родиться и следующая мысль, короткая и энергичная, которую взводный уже набирал в лёгкие, чтобы отправить вдогонку сбежавшим телохранителям императора вместе с парой ласковых космофлотских выражений, не предусмотренных никаким уставом.

Вместо него высказалась дверь.

Мир вздрогнул, ослеп и оглох. Взрыв вошёл в отсек первым — ударом по ушам и рёбрам, горячей волной по лицам, — а следом створки безвольно разошлись в стороны, как руки смертельно уставшего человека. И из клубов дыма и огня на мостик вломились вражеские штурмовики — десятки, плечо к плечу, щит к щиту, и матовая нимидийская сталь ловила отсветы горящей у проёма обшивки.

— Огонь! — крикнул взводный, и мостик ответил.

Ответил всем, что у него оставалось. Первый залп ударил в упор, в дым, в наступающие силуэты. Передняя шеренга атакующих осела и смялась: кто-то рухнул на пороге и больше не поднялся, кого-то, воющего, утащили назад за створки. Трассы вспарывали дымовую завесу, рикошеты визжали о щиты и уходили в потолок, гильзы сыпались на палубу с частотой хорошего ливня. Дым ел глаза; вытяжка, пробитая ещё в начале абордажа, не справлялась, и видимость сжалась до длины собственного ствола. На несколько ударов сердца показалось, что проём можно удержать.

Показалось.

У наступавших было всё то, чего не было у оборонявшихся: численность, тяжёлая броня, набранный за день страшный опыт и время. Совсем немного времени — но им хватало и этого. Вторая волна вошла грамотнее первой: щитоносцы клином, стрелки из-за их спин, короткие точные очереди по вспышкам. Клин продавливал баррикаду метр за метром — не яростно, а методично, и в этой методичности было больше жути, чем в любой ярости. Консоль слева от старпома взорвалась снопом искр. Погас центральный экран. Кто-то кричал, и нельзя было понять, с какой стороны баррикады кричат, — кричали с обеих.

Огонь защитников редел. Не потому, что они берегли патроны, а потому, что редели сами защитники.

Оператор, который сегодня впервые в жизни взял винтовку, стрелял с упора, как его научили — на четыре пальца левее, и успел сделать больше, чем имел право требовать от него любой устав. Когда его сбило очередью, сосед-«морпех» даже не обернулся: он работал из-за того же стола, и оборачиваться было некогда. А потом стало незачем — их накрыло одним и тем же разрывом, и стол, за которым они познакомились, стал им общим памятником.

Связист дежурной смены, оставшийся без связи ещё в начале штурма, подносил стрелкам магазины, пока магазины были, а когда они кончились, подобрал чей-то упавший пистолет и встал в общую линию — так буднично, словно всю жизнь только этим и занимался. В прежней жизни он готовил доклады о прохождении сигналов. В этой, последней, он подал только один сигнал — коротким огнём в сторону проёма, и сигнал был принят…

Штурмовики растекались по мостику двумя потоками вдоль стен, беря укрытия защитников в клещи. Каждый метр стоил им крови — «морпехи» второго взвода стреляли так, как умеют стрелять люди, которым уже не нужно беречь себя на завтра, но метры кончались быстрее, чем нападавшие. Магазины опустели почти у всех разом, словно и здесь распорядился кто-то очень аккуратный. Клацнули затворы вхолостую — сухо, безнадёжно, по всей линии обороны разом, и этот негромкий звук сказал обеим сторонам больше, чем любая команда. И мостик линкора «Елизавета Первая» принял свой последний бой так, как принимали его корабли за тысячу лет до всякого космоса, когда абордаж уже был, а слово «гуманность» ещё не придумали: сталью, прикладом и голыми руками.

Рукопашная в тесноте отсека — короткая и страшная работа, в которой нет ни красоты, ни строя. Перевёрнутые кресла. Хрип. Приклад навстречу штыку. Клинок, который ищет щель между пластинами чужой брони. «Морпех» с рассечённым лицом, поднимающий над головой обломок кресла. Раненые у дальней переборки — те, кто мог поднять руку, — поднимали руку: с пистолетом, с саблей, с тем, что было. Никто не отползал. Отползать на этом мостике было уже некуда и незачем. Корабельный медик — единственный, кто за весь день так и не взял оружия, — продолжал затягивать чей-то жгут даже тогда, когда бой докатился до его переборки. Его, возможно, пощадили бы и нападавшие, но осколкам не объяснишь: осколки не разбирают знаков различия.

Старпом расстрелял табельный пистолет до затворной задержки, стоя там, где простоял весь этот день, — у погасшего экрана. Последнее, что он сделал в жизни, — шагнул и закрыл собой лежачего раненого. Так их потом и нашли, вдвоём, и разделять не стали. Старший помощник линкора «Елизавета Первая» всю службу служил кораблю, а в последний свой миг — человеку, и вторая служба вышла короче первой, но никак не меньше её.

Взводный продержался дольше всех — его учили этому пятнадцать лет, и учили на совесть. Он дрался у центральных консолей, спиной к мёртвому экрану и тактической карте, лицом ко всему остальному миру, и мир проигрывал ему в размене до самого конца. Он не считал, скольких остановил, — счёт вели за него те, кто напирал из проёма и уже дважды откатывался от центральных консолей. Пятнадцать лет службы уложились в три минуты работы, и ни одна из этих минут не была прожита зря. Между выпадом и ударом он успел подумать одну короткую, совершенно спокойную мысль: а всё-таки любопытно, куда эти железяки так спешили. Додумать её он не успел. Три штыка ударили одновременно; броня выдержала два.

Командир второго взвода упал последним из защитников линкора. И когда он упал, на мостике настала тишина — та послебоевая тишина, которую опытные солдаты не любят сильнее самого боя, потому что в ней слышно всё: и треск остывающего металла, и чьё-то недолгое дыхание, и собственное сердце. Штурмовики противника стояли в этой тишине, тяжело дыша, и никто не спешил докладывать о победе: слишком дорого обошёлся отсек размером в полсотни шагов.

В эту тишину, переступив через сорванную створку, вошёл вице-адмирал Суровцев.

Валериан Николаевич шёл через мостик медленно, и штурмовики молча раздавались в стороны, освобождая проход. Он смотрел по сторонам без торжества и без гнева — взглядом человека, которому предстоит подписывать похоронные списки. У проёма и перед проёмом лежали его люди — много. Дальше, за баррикадой и между консолями, лежали чужие — все. До последнего человека, включая тех, кому по должности полагалось умирать за пультом, а не с винтовкой в руках. «Дрались до конца», — отметил он про себя ровно, как отмечают факт, который следует занести в журнал.

Он остановился над командиром второго взвода, лежавшим у центральных консолей лицом вверх, и несколько мгновений молча смотрел на него. При другом раскладе, в другое время, он охотно взял бы такого офицера к себе — и точно знал, что такой офицер к нему не пошёл бы. Оба исхода этой несостоявшейся беседы Валериан Николаевич уважал одинаково.

— Искать императора, — произнёс он негромко, и негромкости этой хватило на весь отсек. — Контр-адмирала Зимину. И роботов. Где они?

Мостик перевернули быстро и профессионально: ниши, посты, подпалубные пространства, кожухи аппаратуры — каждое место, куда мог бы забиться человек или где можно было человека спрятать. Не нашли никого. Ни мальчишки. Ни женщины с простреленным бедром. Ни двух машин. Обыскали второй раз — с тем же результатом, если не считать растущего у бойцов ощущения, что захваченный корабль тихо смеётся над ними.

Насчёт первых двоих Валериан Николаевич допускал варианты. Император и контр-адмирал Зимина могли вовсе не побежать на мостик: времени спрятаться у них было достаточно, а прятаться на линкоре, который знаешь наизусть, можно часами если не сутками. Это было досадно, но объяснимо. С роботами объяснимо не получалось. Его солдаты видели — ясно, с нескольких точек, одинаково: обе машины вбежали сюда, внутрь, в помещение, из которого нет второго выхода. Из которого не может быть второго выхода.

Взгляд Суровцева сам собой, машинально, поднялся к потолку — туда, где над консолями чернел прямоугольный проём без решётки. Он смотрел на него секунды три. Он знал этот тип вентиляционных коробов: их пропускная способность рассчитана на поток воздуха, а не на людей; туда не протиснется и подросток, а протиснувшись — не сдвинется ни на метр. Поэтому в чёрный прямоугольник он не поверил. Опытный солдат имеет право не верить в некоторые вещи даже тогда, когда они смотрят на него сверху пустым проёмом с вырванной решёткой.

— Найти их, — повторил он чуть громче, и это относилось уже ко всему кораблю сразу. — Мальчишку. Контр-адмирала Зимину. И этих… — в паузу поместилось всё, что вице-адмирал думал о железных телохранителях, которых не берут ни пули, ни здравый смысл, — … Алексов.

Штурмовики толпой бросились в коридор. Топот десятков пар ботинок раскатился по «Елизавете Первой» во все стороны сразу, словно исполинский корабль наконец решили обыскать всерьёз — от носа до кормы, от верхних ярусов до трюмов. Мостик остался за спиной — взятый, оплаченный и совершенно пустой в том единственном смысле, который сейчас интересовал вице-адмирала.