— Отходим, — крикнула Зимина, и это слово далось ей труднее, чем весь предыдущий бой.
Приказ ушёл в общий канал без пояснений — пояснений никто и не ждал. Оборона жила, пока у неё были люди; теперь свежая волна противников растекалась по палубе, и каждый, кто задерживался у баррикады лишнюю минуту, оплачивал этой минутой чужое отступление и собственные похороны. Отход к мостику. Раненых — на плечи. Прикрытие — уступами, от поворота к повороту.
Коридор к мостику был длинным, с четырьмя поворотами, и каждый поворот предстояло удерживать отдельно. Отход выглядел так: одна группа вжималась в ниши и стреляла, вторая волокла раненых до следующего угла, потом группы менялись местами. Со стороны это, должно быть, напоминало работу бурлаков — если бы бурлаки тянули не баржу, а людей, и если бы по бурлакам стреляли.
Прикрытием командовал сержант Дёмин — «морпех» первого взвода, человек, произнёсший за день меньше слов, чем сделал выстрелов, причём все его слова были направлениями и числами. «Левый. Двое. Мои», — говорил Дёмин, и слева становилось на двоих спокойнее. Зимина подумала, что при другом исходе дня представила бы его к офицерскому званию. Мысль пришлось убрать в дальний ящик: слово «исход» сегодня склонялось только одним способом.
Погоня шла следом — и шла шагом.
Стена щитов выходила из дыма на прямой участок, останавливалась, когда отходящие огрызались огнём, пережидала и снова шла. Несколько сотен человек двигались за тремя десятками так, как ходят за процессией: не обгоняя. Победитель вёл себя как зритель, который знает: финальный акт без него не начнут, — и потому не спешит занимать место в зале. Это было оскорбительнее любого штурма. И, что хуже, это было грамотно: спешка стоила бы ему людей, а время на этом корабле работало теперь на него одного.
На третьем повороте из-за кромки щитов ударили длинными очередями, на подавление, и Зимина опоздала уйти за угол на полшага. Удар пришёлся в бедро, выше колена, где тяжёлая пластина переходит в гибкое сочленение. Нога подломилась, мир на секунду сделался белым и звонким; она успела упереться прикладом в палубу и не упасть. «Ратник» перетянул бедро манжетой и принял на себя половину веса, аптечка впрыснула дозы кровеостанавливающего и обезболивающего, боль осталась, но с которой можно командовать.
— Командир ранен! — крикнул кто-то в канале.
— Командир лишь хромает, — поправила его, контр-адмирал Зимина. — Это разные вещи, боец. Работаем.
Она действительно хромала — и действительно командовала: назначала рубежи, меняла группы, считала патроны чужими докладами. Собственная жизнь в этом списке забот не числилась — не из геройства, а по той прозаической причине, что места в списке были заняты более важными строками.
Верхнюю строку занимал восьмилетний мальчик в рубке.
Пока нога отсчитывала шаги до четвёртого поворота, Настасья Николаевна думала о том, о чём запрещала себе думать с момента начала сражения. Виноватой была она одна, и без смягчающих. В тот час, когда план сражения умер и стало ясно, что дальше будет только хуже, ей следовало отправить государя с корабля — любым бортом, любой ценой, под любым предлогом. Если потребуется, даже силой. Он бы отказался, разумеется. В свои годы он безусловно понимает слово «бежать» лучше многих взрослых — то есть отказывается его понимать. Но она умела настаивать. Она настаивала на своём перед людьми, рядом с которыми восьмилетний император — лёгкая публика. Но, не настояла: понадеялась, что удержит ситуацию под контолем и вопрос отпадёт сам. Гордость — дорогая вещь, и счёт за неё приносят не тому, кто заказывал.
За четвёртым поворотом хорошие новости кончились окончательно.
— Командир, боковой коридор, — доложил головной. — Щиты. Идут на пересечение с нами.
Зимина не стала переспрашивать. Картина складывалась не очень. Позади шла шагом одна стена, сбоку срезала угол вторая, а впереди была рубка, которая не могла сменить позицию. Их не преследовали. Их сопровождали к месту.
Тогда Зимина подняла запястье.
На идентификационном браслете, рядом с личным кодом и группой крови, жило переговорное устройство, настроенное на транслятор рубки: связисты «Елизаветы» могли выбросить её голос в открытый эфир, на все частоты разом, без шифрования и без адреса. То, что она собиралась сказать, адреса и не предполагало.
Она медлила ровно один вдох. Просить о помощи в открытом эфире — значит расписаться перед обоими флотами в том, что ты больше не справляешься. Найдутся те, кто назовёт это слабостью, и она даже знала пофамильно, кто именно. Для себя Настасья Николаевна не попросила бы и глотка воды: проигравшему адмиралу положено уметь закончить жизнь на палубе своего флагмана, не беспокоя посторонних, — это входит в должность вместе с правом на золотые погоны с двуглавым орлом. Но должность была её, а мальчик — нет. Мальчик был чужой строкой в её ведомости — той единственной, ради которой можно было поступиться всеми остальными.
— Рубка, трансляцию, — приказала она в браслет. — Открытый эфир.
Щелчок. Шипение несущей. Поехали.
— Всем кораблям флота, кто меня слышит. Говорит контр-адмирал Зимина, линкор «Елизавета Первая». На борту государь император. Противник внутри корабля, ведём бой на подходах к мостику. Всем, кто способен двигаться, — идти к «Елизавете». Государь в опасности. Помогите.
Последнее слово она произнесла ровно, тем же голосом, каким объявляла курс. Оно всё равно обожгло горло — изнутри, там, куда не достают манжеты брони.
Эфир помолчал. Потом начал отвечать — и лучше бы молчал.
— «Елизавета», слышу вас, — голос сквозь треск, усталый, немолодой. — Двигаться не могу. Зажат с обоих бортов, магнитные арканы по трём осям, у бортов чужие челноки. Сами ждём абордажа. Прости… — голос запнулся и договорил по-уставному: — Простите, госпожа контр-адмирал. Не дойдём.
— Говорит «Рафаил»… — другой голос, моложе, с плохо спрятанной злостью. — Хода нет. Пробовали жечь захваты — не вышло, только обшивку себе вскрыли. Противник стягивает штурмовые группы к нашим шлюзам. Готовимся встречать.
— … реактор под прицелом в упор… — третий голос тонул в помехах и выныривал обрывками. — … при попытке дать тягу обещают вскрыть… госпожа контр-адмирал, мы…
Голос оборвался, и конец фразы остался при нём. Никто не сказал «не хотим». Все говорили «не можем», и по голосам капитанов и старпомов вымпелов её эскадры было слышно, что это «не можем» обходится им дороже любого «не хотим». Флот, который ещё час назад был строем, превратился в архипелаг полупогибших кораблей: каждый слышал соседей и ни один не мог до них дотянуться.
Зимина бессильно опустила запястье.
Вот теперь — всё. Слово «конец» она произнесла про себя по-служебному, без дрожи и без курсива, как отметку в журнале. Истерика — роскошь для тех, у кого в подчинении никого нет.
На развилке перед последним прямым участком она остановила колонну.
— Раненых и сопровождение — в рубку, — приказала она. — Вход забаррикадировать, оборона по схеме «цитадель». Старший — командир второго взвода. Двадцать человек — со мной.
— Госпожа контр-адмирал, — начал кто-то из офицеров, — ваше место при государе…
— Моё место — где я выиграю вам десять минут, — ответила на это Настасья Зимина. — Штыки. Стрелять в упор и один раз. Исполнять.
Дёмин оказался в этих двадцати первым — не по приказу, по факту: когда она обернулась, он уже стоял у угла и проверял магазин.
— Сержант, вы нужны второму взводу, — сказала Зимина.
— Второй взвод справится, госпожа контр-адмирал, — ответил Дёмин, усмехнувшись. — А здесь… узко. Я здесь полезнее.
Это была самая длинная его речь за весь день, и спорить с ней смысла не имело.
Двадцать человек против нескольких сотен — план несерьёзный, и все это понимали. У несерьёзных планов есть единственное достоинство: противник тоже считает их несерьёзными. Она расставила людей вдоль переборки бокового рукава, в мёртвой зоне за углом перекрёстка, и запретила даже дышать в эфир. Сигнал — её кулак.
Стена щитов вошла в перекрёсток тем же мерным шагом, не потрудившись даже выслать дозор в боковой рукав. Зачем дозор, если и так всё идёт по твоему плану. Контр-адмирал Зимина позволила первым рядам дойти противника до угла, дождалась, пока строй втянется в пересечение и разжала кулак.
Двадцать человек ударили буквально с трёх метров: залп в упор по сочленениям, следом штыки. Край строя смялся; ближние щитоносцы осели, не успев среагировать, кто-то выронил щит, и в пробоину успели войти ещё два штыка. Пять секунд план работал даже лучше, чем заслуживал.
Зимина работала во второй паре. Раненая нога отняла у неё выпад, и она заменила его экономией: короткий укол в стык под наплечником — раз; перехват чужого цевья, ствол в переборку, колено здоровой ноги — два. Штыком она за этот день научилась говорить быстрее, чем словами, и первый из её противников успел понять только начало фразы.
А потом масса сделала то, что умеет только масса.
Штурмовики Суровцева даже не стали драться. Строй развернулся, сомкнулся и пошёл вперёд без единого выстрела — щитами, плечами, весом. Десять к одному не оставляют места для фехтования: побеждает не тот, кто быстрее, а тот, кого больше, и вся выучка мира весит меньше второго ряда чужих плеч. Её людей вжали в переборку, повисли на руках — по двое, по трое на одного, и принялись выкручивать оружие с деловитостью грузчиков, разбирающих завал. Кому-то из её бойцов досталась именно такая судьба — заломленные руки и отобранная винтовка. Кому-то — нет. Дёмин успел вытолкнуть из захвата соседа-канонира, крикнул «Влево!» — и это было последнее его направление: короткая очередь в упор не оставила ему даже шанса договорить. Канонира рядом всего лишь обезоружили. Разницу между этими двумя исходами не объясняла никакая тактика. Чистая лотерея, и билеты в ней раздавал не тот, кто заслужил.
Винтовку Зиминой выкрутили чуть ли не с перчаткой; штык погас, оказавшись в чужих руках, — умная машинка, верная до конца. Двое штурмовиков взяли её за руки — грамотно, на излом, с уважением к тому, что она успела натворить штыком за этот день. Она не билась. Биться в таком захвате — работа для самолюбия, а самолюбие своё сегодня уже получило сполна. Нога выбрала именно эту минуту, чтобы напомнить о себе в полный голос; она осталась стоять прямо. Настасья стерпела боль и унижение ради своих, которых держали вдоль той же переборки.
Строй расступился, и к ней подошёл человек в командирской броне с поднятым забралом. Вблизи у вице-адмирала Суровцева оказалось лицо уставшего человека, и на этом лице не было торжества. Было кое-что похуже — доброжелательность.
— Настасья Николаевна, — сказал он тоном, каким открывают совещание. — Рад познакомиться лично. Заочно мы с вами сегодня наобщались на годы вперёд.
— Господин вице-адмирал, — ответила Зимина ровно, как здороваются в штабном коридоре.
— Позвольте краткую сводку. — Он загнул палец бронированной перчатки. — Эскадра — потеряна. Корабль — взят. Палуба — моя, лестница — моя, этот перекрёсток, простите, тоже мой. Ваши слова в эфире я слышал: помощь не придёт, и вы это знаете лучше меня. Вы проиграли по всем пунктам, какие существуют в нашем ремесле. Отдельно отмечу вашу оборону: она была превосходна. Беда в том, что превосходными оборонами войны не выигрывают. Ими только поднимают цену победы противника.
— Вы пропустили пункт, — хмыкнула Зимина.
— Неужели.
— Время. Посчитайте, сколько я его у вас съела. И прикиньте, кому вы за него теперь должны.
Валериан Суровцев наклонил голову — движением человека, отдающего должное точному попаданию.
— Съели, — согласился он. — Признаю и учту. Где император?
Она молчала. Молчание было единственным, что у неё осталось из вооружения.
— Впрочем, — Суровцев поднял ладонь, — не утруждайтесь. Я знаю. Самое защищённое место на корабле, автономный контур, охрана, которую вы снять не согласились бы даже ради этого коридора. Я бы спрятал его там же. Вы предсказуемы ровно в той мере, в какой профессиональны. Считайте комплиментом.
— Считайте, что я его не расслышала.
Он посмотрел на неё ещё секунду — взглядом человека, который дочитал документ до конца и решает теперь не про документ, а про подпись. Потом опустил руку к бедру, нащупал кобуру и достал табельный автоматический пистолет — оружие настолько протокольное, что оно стоит в одном ряду с наградными часами. Затвор лязгнул буднично, как дверца сейфа.
Зимина даже не закрыла глаза. Закрывать глаза перед выстрелом — уступка, а уступок с неё на сегодня хватит.
Ствол поднялся ей ко лбу — неторопливо, как всё, что этот человек делал сегодня.
— Прощайте. Было приятно с вами…