Тяжёлый ремонтный контейнер с лязгом встал в прореху баррикады. Прореху выбило крайним гранатомётным выстрелом — вместе с куском переборочного листа и старшиной, который этот лист удерживал. Контейнер держал хуже листа, но лучше дыры. Из таких уравнений теперь состояло всё командование Настасьи Зиминой.

— Ниже, — сказала она двоим космоморякам, толкавшим контейнер. — Ещё на ладонь. Вам через него стрелять, а не молиться на него.

Передышка внизу продолжалась, и Настасья Николаевна тратила её единственным разумным способом — на работу. Подарки противника имеют срок годности.

Доклады шли в шлем с трёх направлений, и каждое она держала в голове отдельной строкой. «Корма»: противник прекратил разбирать завал и отошёл, наблюдение по датчикам. «Шахты»: после подрыва — ни движения, мины в стволах целы, кабины на месте. «Центральный» в докладах не нуждался: центральный лежал перед ней — срез замершей лестницы, за который ей сегодня платили жизнями — и своими, и чужими.

Из трёх строк складывался один вывод, и вывод ей не нравился. Внизу перестали прощупывать корабль. Значит, их командир закончил считать и принял решение. Соответственно, всё, что у него есть, скоро соберётся в одной точке. В той самой, где сейчас стояла она и ей люди.

— Второй взвод, — вызвала Зимина. — Как там государь?

— Переведён на мостик, госпожа контр-адмирал, — отозвался командир второго взвода. — Оба «Алекса» при нём, посты выставлены. — Пауза вышла короткая, но различимая. — Государь велел передать, что он недоволен. Он хотел остаться и смотреть.

— Передайте Ивану Константиновичу: смотреть здесь скоро станет не на что, а докладывать я приду лично. Если он будет оставаться на мостике. Таков наш с ним уговор, и свою половину я выполняю.

Восьмилетние императоры выгодно отличаются от взрослых тем, что с ними можно договариваться честно. Мостик она выбрала для него без сантиментов: бронированная капсула, аварийные переборки, автономный воздух и два робота, каждый из которых в ближнем бою, как ей говорили, стоил взвода. Дальше от единственной действующей лестницы места на «Елизавете» не существовало.

Когда к бортам линкора присосались сразу четыре корабля и стало ясно, что абордажные партии пойдут с четырёх направлений одновременно, контр-адмирал Зимина собрала весь экипаж — без малого три сотни человек — на верхней палубе. Оборонять линкор целиком было нечем: коридоры съели бы её людей поодиночке, тремя сотнями не запечатать километры обшивки. Она отдала противнику корабль, чтобы оставить себе палубу. Здесь, наверху, плотность работала на неё: одна лестница, один сектор, весь огонь в одну сторону.

С составом этого огня дела обстояли хуже некуда. «Морская» пехота — два взвода в тяжёлых «ратниках», единственные, кого учили именно такому бою. Один взвод держал баррикады вместе с ней, второй стерёг государя. Остальное её войско называлось экипажем: космоморяки, техники, операторы, канониры — около сотни сейчас рядом с ней у баррикад, в лёгких «ратниках» те, кому хватило, и с пистолетами те, кому не хватило даже нормального оружия. Канонир с пистолетом против штурмовика в тяжёлой броне — ставка, которую не принял бы ни один игрок в здравом уме. Они дрались так, что у неё не поворачивался язык назвать эту ставку проигрышной. И платили они за неё, как платят за всё настоящее, — вперёд. Санитарная зона за второй линией обороны росла быстрее, чем ей хотелось смотреть в ту сторону.

— Командир, движение, — доложил наблюдатель с левого крыла баррикады. — Щиты. Стягивают отовсюду, счёт уже на десятки. Строятся в два ряда. Гранатомётчики расходятся по новым точкам.

Настасья Зимина приняла картинку с выносного датчика на нарукавный экран и увидела всё, что требовалось. Внизу больше не готовили очередную волну. Внизу готовили последнюю. Так строятся не пробовать, а входить победителем.

— Общий канал, — приказала она, и голоса в эфире стихли. — Боезапас проверить, поделиться с соседом. Гранаты — все к срезу, раздать тем, кто добросит. Раненых — за вторую линию сейчас: потом будет некогда. Те кто с короткими(пистолетами) — работать только в упор, по забралам и сочленениям, на дистанции вы им не опасны. И штыки. Активация — по моей команде.

Она отпустила забрало и добавила уже только себе: ну что ж, господа, вы потратили на мою лестницу полчаса и лучших людей. Посмотрим, почём для вас станет этот последний пролёт.

Гранатомёты внизу заговорили все разом и больше не замолкали. Выстрелы ложились по кромке баррикады с разбросом в пару метров и с интервалом, в который не помещалось ничего полезного: подняться, прицелиться, выстрелить — три секунды, а кромку накрывало каждые две. Замысел читался без переводчика: не убить, а не позволить поднять головы.

— Ложись! — рявкнул в эфире командир первого взвода, хотя напоминать не требовалось.

Прицельная стрельба сверху утихла. Осталась стрельба по расписанию: Зимина разбила линию на тройки, и тройки поднимались по очереди: вскинуться над кромкой в чужой интервал, выплеснуть очередь в назначенный сектор, упасть до разрыва. Она сама поднялась так дважды — не потому, что от её очереди зависел исход, а потому, что линия должна видеть своего командира в том же расписании, по которому живёт сама.

Между подъёмами оператор наведения, лежавший рядом с ней, перекрикнул разрывы. Вчера этот юноша воевал за пультом, сегодня — за куском переборки:

— Госпожа контр-адмирал, а правда, что внизу их командующий? Лично?

— Правда.

— Это хорошо или плохо?

— Это лестно, — усмехнулась Настасья Зимина, и оператор, подумав, кивнул с таким видом, будто ответ всё объяснял.

За весь этот бой никто из её людей ни разу не спросил, чем всё кончится. Спрашивали о том, что можно было поправить стрельбой или работой, — и этим экипаж нравился ей больше, чем она собиралась кому-либо в этом признаваться.

— Пошли! — крикнул наблюдатель.

На нарукавном экране было видно, как двойная стена щитов пересекает открытое поле. Первый ряд дошёл до подножия и лёг, уперев щиты в нижние ступени, — и открытое поле кончилось, теперь у подножия стоял бруствер противника. Второй ряд перекатился через первый и полез по лентам эскалатора вверх, а за ним, пригибаясь, уже бежали штурмовики — много, куда больше, чем в любой из прежних волн.

— Всем — огонь! — крикнула Зимина.

Линия поднялась вся разом, принимая на себя гранатомётный интервал, — и заградительный огонь пошёл вниз сплошной косой стеной. Бегущие падали на открытом пространстве — кто сразу, кто через шаг, кто на полпути до спасительных лент, но остальные не залегали и не пятились. Они добегали, вбегали на ступени и лезли вверх — под гранаты, которые теперь катились навстречу им, под перекрёстные очереди с крыльев баррикады. На лентах они теряли больше, чем в холле, и всё равно шли: задние переступали через передних, не сбиваясь с темпа, словно темп был единственным, что у них осталось.

И экипированы они были под этот темп. Новая тяжёлая броня — не чета лёгким «ратникам» её техников: пистолетная пуля оставляла на ней царапину, винтовочная — вмятину, и только сосредоточенный огонь нескольких стволов останавливал одного бегущего.

Контейнер в прорехе продержался до второго прямого попадания — потом лопнул по шву и осыпался внутрь баррикады градом инструмента. В открывшуюся дыру немедленно вошли чужие очереди; двое её космоморяков остались лежать там, где только что стояли на коленях с пистолетами.

Первое чужое забрало показалось над срезом и исчезло, снесённое в упор очередью. Второе. Третье. Четвёртое. Их снимали, а они прибывали; на каждое упавшее забрало снизу отвечали два новых, и кромка среза на глазах переставала быть границей. Гранаты у среза кончились. Дым от разрывов стоял над лентами плотной серой подушкой, и из этой подушки лезли и лезли тёмные фигуры.

— Штыки, — приказала Настасья Николаевна, и собственный голос показался ей чужим от спокойствия. — Активировать.

Вдоль баррикады прошла волна синего шипения: под стволами выросли длинные клинки с плазменной кромкой, и воздух над палубой запах грозой. Офицеры — их у неё оставалось меньше, чем пальцев на руке, активировали сабли. Личное оружие засветилось тем же злым светом, что и штыки.

А потом чужая волна перевалила кромку сразу в трёх местах, и стрелковый бой кончился.

Мир сузился до пяти шагов и наполнился вещами, которым Зимину долго учили и которые она надеялась никогда не применять по назначению.

Первый противник достался ей: штурмовик перемахнул бруствер в потёках копоти, огромный, с винтовкой наперевес. Отступать в ближнем бою — значит дарить противнику разгон, поэтому она шагнула навстречу. Стволом отбила его винтовку вверх — очередь ушла в подволок — и коротким уколом, без замаха, вогнала штык в сочленение под наплечником. Плазма не признаёт брони: жало вошло, как в воду, и вышло с паром. Она толкнула оседающее тело плечом, освобождая клинок.

Второй уже стрелял. Она ушла вниз и вбок, за падающего первого, — очередь простучала по чужой броне, как по бочке, — и из приседа махнула штыком снизу вверх, по запястью. Кисть в бронированной перчатке осталась на спусковой скобе, когда винтовка звякнула о палубу. Приклад в забрало, доворот корпуса, укол. Следующий.

Штыком Настасья Николаевна работала, как пишут почерком, поставленным в детстве, — без размышлений о буквах. Экономно. Укол, отвод, шаг. Никаких красивых дуг, никакого фехтования напоказ: плазменному жалу хватает нескольких сантиметров, если эти сантиметры выбраны правильно. Где-то на третьем противнике она поймала себя на том, что дышит ровно и считает своих: командир, который перестал считать своих, перестал быть командиром, в какой бы позе ни держал оружие.

Вокруг неё шла работа, от которой впоследствии седеют архивариусы. Люди стреляли друг в друга с расстояния вытянутой руки, не промахивался никто. «Морпех» первого взвода сгрёб штурмовика в охапку — два тяжёлых «ратника» сошлись с лязгом сцепившихся грузовиков — и вбил его спиной в палубу так, что под обоими прогнулся настил. Техник без брони дрался монтировкой из рассыпанного контейнера — инструмент, прибывший на баррикаду как стройматериал, нашёл себе новое применение. Канонир, расстрелявший пистолетную обойму в одно забрало в упор, подобрал чужую винтовку раньше, чем её хозяин коснулся палубы. А кто-то из её артиллерийских офицеров — в дыму не разобрать кто, встретил направленный в грудь ствол саблей: светящийся клинок прошёл через цевьё, затворную коробку и плечо стрелка, не заметив разницы между ними.

Падали и свои. Падали чаще, чем чужие: лёгкий «ратник» против тяжёлого держится на выучке, ярости и везении, а везение — сейчас расходник. Эфир перестал быть средством управления и стал хроникой: короткие имена, оборванные на полуслове, чьё-то дыхание в открытом канале. Зимина слышала всё, она разрешила себе слышать.

Что-то ударило контр-адмирала в левый наплечник — вскользь, но чувствительно. «Ратник» честно доложил о потере трети сегмента и посоветовал избегать повторных попаданий. Совет был дельный и невыполнимый.

Очередной противник вырос из дыма справа и оказался быстрее предыдущих. Он поймал её ствол бронированной перчаткой и потянул на себя — грамотно, вместе с ней, чтобы сорвать укол. Плазменное жало зашипело в ладони от его забрала. Зимина не стала соревноваться с сервоприводами в силе: она перестала тянуть и толкнула, всем весом, в ту же сторону, куда тянул он. Сервоприводы отработали честно и добавили её усилие к своему. Штык вошёл в забрало вместе с его собственной инерцией.

Штурмовик осел, и вокруг неё на один вдох образовалась пустота.

Настасья Николаевна оглядела свою палубу. Большая часть её людей лежала — мёртвые и раненые вперемешку, и вторая линия больше не отличалась от первой ничем, кроме названия. Но многие ещё стояли. «Морпехи» дрались спина к спине, канониры били в упор из трофейных стволов, где-то в дыму ровно светилась офицерская сабля. Линия перестала быть линией, но боем быть не перестала.

А потом серая подушка дыма над срезом эскалатора шевельнулась и начала выпускать людей. Много людей — свежих, идущих плотно и без суеты, больше, чем пришло за всю эту волну. Впереди, не пригибаясь, шёл человек в командирской тяжёлой броне — шагом человека, который уже считает эту палубу своей.

Это был вице-адмирал Суровцев. Он смотрел на неё и улыбался.