До сектора эскалаторов оставалось два поворота, когда звук боя перестал нуждаться в рации.

Сначала он жил только в эфире — рваным стрекотом за голосами докладов, — потом пришёл по металлу. Палуба под подошвами начала мелко вздрагивать: каждая длинная очередь сверху отдавалась в ней частой дрожью, а разрывы — толчками, которые чувствуешь коленями раньше, чем слышишь. Суровцев прибавил шаг. Колонна прибавила следом без всякой команды: этот язык здесь понимали все.

Сверху работали длинными, уверенными очередями с разнесённых точек: три ствола, четыре, временами подключался пятый. Снизу отвечали короче и злее, вразнобой — так стреляют из-под огня, между перебежками. В паузы вклинивались плотные, гулкие хлопки гранат; от них дрожь палубы делалась основательной, с раскатом. Дважды прозвучало то, что не спутаешь ни с чем, — тяжёлый удар гранатомётного выстрела в преграду. Плотность огня сверху после этих ударов не менялась, из чего следовало, что преграда пока побеждает.

Последний поворот — и война из акустической стала наглядной.

Подступы к сектору напоминали приёмный покой, который развернули прямо в коридоре, забыв пригласить врачей. Вдоль переборок сидели штурмовики с посечённой, ободранной до серого металла бронёй; у одного наплечник был снесён начисто, и он баюкал руку со спокойным, отрешённым лицом человека, занятого подсчётом собственного пульса. Двое проволокли мимо третьего, взяв под мышки; тот перебирал ногами и ругался — монотонно, без выражения. У стены копились расстрелянные магазины и пустые тубусы гранатомётных выстрелов: бухгалтерия боя, которую никто не вёл, потому что итог она подводила сама.

Дальше коридор раскрывался в вестибюль — просторное помещение в два света, редкость даже для линкора. Посередине поднимались к срезу верхней палубы ленты центрального эскалатора: три полосы застывших ступеней. Обесточенных, разумеется. Подвозить гостей с комфортом хозяйка не собиралась.

По сторонам от лент лежало открытое пространство — гладкое, ровное, без единой колонны и ниши. Проектировал его мирный корабельный архитектор, думавший о погрузке и парадных построениях, но у всякого пространства хозяин тот, кто держит его на прицеле. Наверху, где ступени упирались в верхнюю палубу, темнела баррикада; из-за её кромки коротко, скупо взблёскивало.

На открытом пространстве и на ступенях лежали тела.

Вице-адмирал Суровцев сосчитал их мгновенно — привычка не спрашивала разрешения. Семеро. Штурмовая броня, тёмный металл, свои. Двое у самого подножия, один на середине подъёма, навзничь, головой вниз, остальные на подходах — там, где их застал открытый участок. Выносить их не пытались: всё, что показывалось в вестибюле, немедленно бралось сверху на прицел.

Очередную волну он застал на исходной и останавливать не стал: смотреть, как воюют твои люди, полезнее, чем слушать доклады о том, как они воюют.

У кромки укрытий сомкнулась стена: шесть переносных щитов нимидийской стали, за ними десяток стрелков, пригнувшихся так, что брони почти не было видно. Короткий отсчёт в эфире — и стена двинулась через открытое пространство к подножию лент, набирая темп с каждым шагом.

Сверху ударили сразу и всем, что имелось. Очереди хлестнули по щитам с трёх направлений; рикошеты взвыли и пошли гулять по вестибюлю, высекая из переборок длинные белые искры. Стена выдержала, дотянулась до ступеней, начала подъём. Навстречу по ступеням запрыгали гранаты — буднично, вприскочку, как мячики, и легли серией разрывов под ноги передней шеренге. Стену качнуло, но она устояла и взяла ещё три ступени. Тогда с баррикады, почти в упор, гулко ударил гранатомёт. Крайний щит повело в сторону вместе со щитоносцем, в стене открылась щель, и в эту щель немедленно вцепились все три огневые точки сразу.

— Назад, — сказали в эфире устало и зло.

Откатывались грамотно: щиты внахлёст, раненых волоком за собой, огонь вверх не прерывали ни на секунду. Сверху провожали короткими, экономными очередями. В этой экономии читалась почти оскорбительная уверенность: там не сомневались, что будет следующая волна, и берегли боезапас именно для неё.

На ступенях остался ещё один. Суровцев заставил себя досмотреть. Такие картинки полагалось предъявлять памяти целиком: из них потом складываются правильные приказы.

Командир штурмовой группы вырос сбоку сам — в посечённой броне, с забралом, поднятым ровно настолько, чтобы показать глаза. Глаза были спокойные и очень усталые.

— Господин вице-адмирал. Отбита четвёртая волна. Наверху заслон — до полусотни стволов, позиции оборудованы заранее, гранатомёты. Мои потери — восемь, из них трое… — он не договорил и качнул подбородком в сторону лестницы, где лежал ответ на невысказанное.

— Вижу, — кивнул Валериан Суровцев. — Вижу даже больше, чем рассчитывал. — Он повёл стволом в сторону открытого участка. — Теперь объясните мне вот что. Почему мои люди четвёртый раз подряд идут в лоб через простреливаемую площадку, как мишени на выкатке?

— Потому что путь на верхнюю палубу линкора остался один, господин вице-адмирал. — Командир отвечал без заминки, как человек, много раз задававший себе тот же вопрос. — Кормовой эскалатор завален с верхней площадки и заминирован. Сапёры сняли два заряда. Третий сработал вместе с сапёрами. Лифтовые шахты заблокированы: кабины заклинены между палубами, стволы минированы по всей высоте. Одна группа пошла в обход кабины по шахте. Подрыв. Двоих вытащили. Двоих нет. — Он коротко перевёл дыхание. — Вентиляция для брони узка, без брони там перестреляют, как в трубе. Наверх ведёт вот этот — центральный эскалатор. Только он.

— То есть нас приглашают через парадное, — хмыкнул Валериан Суровцев. — Предварительно заколотив чёрный ход и заминировав окна.

— Так точно. Приглашают.

— И вы ходите.

— Ходим. — Командир выдержал его взгляд. — Других дверей мне не выдали, господин вице-адмирал. Могу предъявить только эту.

Позади них санитары пронесли к выходу аэроносилки — тот самый штурмовик, что недавно ругался нараспев, теперь молчал и берёг дыхание. Суровцев проводил носилки взглядом. Претензий к штурмовым группам у него не осталось: люди с завидной регулярностью делали невозможное, и упрекать их в том, что чужая оборона построена грамотно, было бы всё равно что упрекать дождь в сырости. Претензия была одна, адресовалась наверх и оплате словами не подлежала.

Суровцев посмотрел вверх, на кромку баррикады, за которой ждала отменно организованная смерть, и позволил себе то, чего не позволял в эфире: короткое, сухое, никому не адресованное восхищение.

Оборону этой палубы строил не перепуганный вахтенный и не строевой педант по наставлению. Её строил человек, заранее прошедший собственный корабль глазами будущего противника, вычеркнувший все двери, кроме одной, и превративший единственную оставшуюся в узкое горло, где численное превосходство штурмующих стоило не больше очереди в булочную. Минирование, завалы, сектора огня, экономия боезапаса — всё выдавало одну руку и один почерк.

Контр-адмирал Зимина оказалась не только флотоводцем, у которого стоило поучиться дерзости. Из неё вышел бы образцовый командир тактического звена — из тех, кому доверяют последний заслон и кто держит его дольше, чем позволяет арифметика. Раньше Валериан Николаевич числил за ней породу и дурной характер. Теперь к списку добавлялась подготовка на всех этажах войны сразу: от эскадренного манёвра до лестничной клетки. Список выходил опасно длинным для человека, которого он собирался сегодня взять в плен или убить.

Между волнами в вестибюле стояла особенная, рабочая тишина — не мир, а пауза между раундами. Потрескивали остывающие после рикошетов переборки; кто-то рядом с щелчком пристегнул свежий магазин; наверху, за баррикадой, глухо передвигали что-то тяжёлое. Обе стороны готовились к одному и тому же, расходясь только в прогнозе результата.

Он отвернулся от лестницы и вызвал карту сектора на проекцию забрала. Не за новостями — решение он почти принял и хотел проверить его на цифрах.

Снаружи всё шло положенным порядком. Вторая «линия» обороны противника умолкала крепость за крепостью; эскадра по-прежнему стояла сцепками у императорских бортов; обходная группа разбирала чужие силовые установки с методичностью бригады, разбирающей дом на кирпич. Минуту назад эта картина доставила бы ему удовольствие. Но, сейчас он увидел на ней два изъяна, и оба портили её сильнее любых потерь.

Первым была первая «линия» обороны — главная, глубинная, самая мощная из всего, что выстроено в этом секторе. За всё сражение она не сделала ни единого удачного выстрела, но в этом молчании не было ничего утешительного: по ней никто не бил, её гарнизонам никто ещё не объяснил, что сражение проиграно. Настоящая работа стояла впереди нетронутой, с полными накопителями, и заниматься ею полагалось не из чужого вестибюля с винтовкой наперевес, а с мостика «Новороссийска», куда ему давно пора было вернуться.

Вторым изъяном был человек, которого на карте не было вовсе.

Контр-адмирал Васильков. Этот баловень судьбы и единственный противник, чьё отсутствие беспокоило Валериана Николаевича сильнее, чем присутствие всех остальных. «Афину» — линкор, на котором Васильков держал свой флаг, — он высматривал среди отметок ещё с начала прорыва и так и не нашёл. Где в итоге обретается Васильков, с какого мостика смотрит на ту же карту и что именно на ней прикидывает — об этом сканере молчали, а молчание Суровцев с лейтенантских лет переводил одинаково: жди гостей. Пустое место на карте вообще тревожнее любой эскадры: эскадра хотя бы обозначает намерения.

Итог складывался сам, и назывался он временем. Заслон наверху можно было выморить осадой: боезапас не бесконечен даже у противника, который его считает. Повторюсь, времени у него не было. Не было и лишнего часа. Предлагать наверх переговоры он не стал бы даже от скуки: цену этой обороне ему уже назвали, и названа она была окончательно. Снаружи сражение не закончилось — оно сменило темп, и каждая минута в этом вестибюле была минутой, украденной у первой «линии» и подаренной невидимому Василькову. Таких подарков Валериан Николаевич не делал даже людям, которые ему нравились, а Васильков в этот список не входил никогда.

Наверх. Срочно. Любой ценой, которую удастся заплатить.

— Сколько щитов во всех группах на борту? — спросил он, не оборачиваясь.

— До тридцати наберём, господин вице-адмирал, — командир ответил сразу; чувствовалось, что и этот подсчёт у него давно готов. — Если снимать со всех направлений.

— Снимайте со всех. Направления у этого корабля закончились — вы сами доложили. — Суровцев говорил ровно, той скучной интонацией, от которой у его штабных холодело под кителями. — Гранатомётчиков — всех сюда. Боезапас — весь сюда. По кромке баррикады работать непрерывно, точку менять после каждого выстрела: пусть наверху привыкают держать головы ниже бруствера. Щиты — в две стены, уступом. Первая доходит до ступеней, ложится и держит. Вторая идёт через неё. Следом третья, из резерва. Волны без промежутков: наверху не бесконечные магазины и не бесконечные люди. Всё, что они накопили, они уже тратят.

— А если у них хватит на все волны? — спросил командир деловито, без тени вызова: человек уточнял вводные.

— Тогда к нашему приходу наверху станет тесно от пустых магазинов. — Суровцев чуть повернул голову. — Не хватит. Тот, кто минирует шахты и бережёт патроны, готовится к долгой обороне. Долгой обороны не будет. Будет короткая победа — наша.

Дальше приказ жил уже без него. Эфир наполнился движением: группы снимались с направлений и стягивались к вестибюлю, щитоносцы с соседних палуб тащили свои плиты бегом, гранатомётчики делили остатки выстрелов с сосредоточенностью людей, делящих последнее. Машина, которую он собирал годами, делала то, что умела лучше всего: превращала слова в порядок.

Валериан Суровцев встал за первой стеной щитов. Щитоносцы сомкнулись перед ним, не дожидаясь напоминаний, а за спиной вырастал строй — десятки стволов, подтянувшихся к исходной. Сверху, из-за баррикады, за перестроением следили молча: там тоже умели читать чужие приготовления и понимали, что сейчас начнётся. Он был не против. Понимающий противник — половина работы. Вторую половину он привёз с собой.

Вице-адмирал опустил забрало.

— Общий штурм!