До шаттла оставалось две палубы, и Валериан Николаевич Суровцев преодолевал их быстрым шагом человека, которому очень хочется бежать, но нельзя: бегущий командующий деморализует войска надёжнее проигранного сражения. Бойцы охраны держали строй — двое впереди, остальные по бокам и позади, — и со стороны процессия наверняка выглядела образцом воинского порядка. Внутри образца царил разброд.

Коридор внешних отсеков тянулся вдоль борта плавной дугой, повторяя обвод корпуса. Дежурные плафоны светили вполсилы, и в их скупом свете идущий взвод отбрасывал на переборки длинные ломаные тени. Под подошвами то и дело хрустело: стеклопластик, гильзы, мелкие обломки — обычный мусор больших побед, который перестаёшь замечать, пока победа большая, и который так громко напоминает о себе, когда она съёживается. Линкор гудел — низко, утробно, всем корпусом сразу: снаружи, за слоями брони и изоляции, продолжалось сражение, которое Валериан Николаевич ещё несколько минут назад уверенно считал своим.

О нём и полагалось думать. Четыре сотни крепостей первой «линии» неспешно затягивали горловину мешка, внутри которого остался его космофлот, и каждая минута, проведённая вице-адмиралом на чужом корабле, поднимала цену выхода из ловушки. Злость на Василькова — большую, законную, совсем свежую злость — он усилием воли свернул и убрал подальше: злость хороша как топливо и никуда не годится как двигатель. Вице-адмирал честно приказывал себе считать: скорости сближения, дистанции до ближайшей прорехи, порядок прорыва, кого ставить в остриё.

Но вот думалось сейчас вице-адмиралу Суровцеву совершенно о другом.

Картинка первая. Светловолосый мальчик стоит, чуть склонив голову набок, и на лице его — ни царапины. После выстрела в голову. Валериан Николаевич видел это собственными глазами и до сих пор запрещал себе понимать увиденное: на войне чудеса положено осмысливать после победы. Запрет держался скверно. Картинка в память возвращалась с упорством несмазанной двери.

Картинка вторая. Доклад от капитана, поступивший из ангара: объекты уничтожены. И следом уточнение, прозвучавшее тогда как премия к победе: потерь нет. Совсем. Это Алексы — настоящие машины смерти, которые у мостика уничтожили больше взвода, а по дороге к корме разобрали два заслона, не сбавляя хода, в самом ангаре не тронули никого. Встали посреди пирса и позволили себя расстрелять. Тогда удивиться Суровцев не успел — слишком быстро пришло следующее донесение, про отсутствие там императора и Зиминой. Удивление догнало его позже, на выходе с командного отсека, и с тех пор шло рядом, нога в ногу, как незваный попутчик.

Нестыковок выходило две, и они цеплялись одна за другую, как шестерёнки. Первая: он знал, каковы Алексы в бою. Машины, проходящие сквозь перекрёстный огонь, не теряя темпа, не умирают на открытом пирсе по недосмотру. Недосмотр исключался. Оставался умысел: смерть в ангаре изначально входила в их задачу — исполненным пунктом и, судя по всему, последним. Вторая нестыковка была хуже первой: императора и Зиминой в ангаре не оказалось. Хотя всё указывало на ангар твёрдо, как стрелка компаса.

Слишком твёрдо. Роботы уходили к корме шумно, с фейерверком, оставляя за собой покойников — и, кстати, одного живого. Единственного, аккуратно недобитого штурмовика: должен же кто-то подтвердить погоне направление. Хлебные крошки для загонщиков. Загонщики крошки склевали, прибежали куда велено, получили свой триумф — а тем временем в другом конце линкора двое, ради которых всё затевалось, спокойно шли собственной дорогой. Красивая работа. Валериан Николаевич оценил бы её вслух и с удовольствием — если бы проделана она была не против него.

Догадка сложилась и не понравилась ему сразу, целиком и бесповоротно. Не ошибочностью — верностью: подвох в слишком гладком рапорте старый служака чувствует раньше, чем успевает сформулировать.

Следуем дальше, приказал он себе, как на разборе. А дальше выходило вот что: погибнув, роботы оставили восьмилетнего мальчика и раненую контр-адмирала Зимину одних — на корабле, набитом его, Суровцева, солдатами, как патронташ. Без охраны. Без оружия, которое стоило бы принимать в расчёт. Без шансов выбраться. Смысла в этом не было никакого — а этот противник за весь сегодняшний день не сделал ни одного бессмысленного хода. Ни одна машина, помнившая каждую мину линкора по месту и типу, не стала бы завершать свою работу таким бессмысленным финалом. Эти двое беглецов обречены — если только…

«Если только» щёлкнуло в голове вице-адмирала, как взводимый курок, и потянуло за собой воспоминание, которое Валериан Николаевич давно и старательно обходил стороной. Обходил не из суеверия: смерть, о которой шла речь, в своё время сломала что-то в самой архитектуре войны, которая шла на просторах Империи.

Адмирал Шереметьев. Командующий Тихоокеанским космофлотом — тем самым, что достался потом Суровцеву; и освободилась эта должность не от старости её обладателя. Шереметьев погиб не в бою. Не от плазменного залпа, не от тарана. К нему на флагманский линкор «Петропавловск» доставили пленного — ценнейшего из всех возможных: мальчика. Императора Ивана Константиновича. И никто на «Петропавловске», от техников до самого командующего, не спросил себя, отчего охота на самую охраняемую персону Империи вдруг закончилась такой удачей.

Оттого, что мальчик не был мальчиком. Это оказалась ходячая бомба. Точная копия государя-императора — лицо, голос, взгляд, всё до последней ресницы, а внутри заряд такой мощности, что бронированную рубку линкора разворотило до неузнаваемости. Командующий погиб мгновенно, и весь состав мостика лёг вместе с ним. Страшная, чистая, гениальная работа профессора Гинце — ближайшего советника юного императора, человека, о котором Валериан Николаевич всегда предпочитал думать с уважением и на безопасном расстоянии. Историю эту на космофлоте рассказывали вполголоса и с оглядкой, будто она могла подслушать. Должность он принял, выводы комиссии прочёл от первой строки до подписей, закрыл папку и приказал себе к делу не возвращаться. Сегодня дело вернулось само — и пришло оно по его душу.

Смысл нашёлся. Роботы не бросали своих подопечных на растерзание. Роботы освобождали сцену.

Только мысль в его голове дозрела, оформилась, обрела вес — как тут же коридор немедленно предъявил её во плоти.

Впереди стоял мальчик.

Светловолосый, аккуратный, в том же мундирчике — маленькая прямая фигурка посреди широкого пустого коридора. Он не прятался и не сидел в засаде — он их встречал: так встречают на перроне, издалека узнав гостей. Первым чувством Валериана Николаевича, как ни дико, стала обида — догадка опоздала на полминуты. Страх пришёл вторым и всё остальное взял на себя.

Мальчик пошёл навстречу.

— Валериан Николаевич! — звонко окликнул он на ходу. — Как удачно. А я направлялся именно к вам.

Дальнейшее вице-адмирал делал уже без участия рассудка — рассудок, надо отдать ему должное, понял всё первым и молча передал тело дежурным системам. Вице-адмирал Суровцев шарахнулся назад, вламываясь спиной в собственную охрану; кто-то охнул, лязгнула чужая броня. Своего голоса он не узнал:

— Огонь! Огонь по нему! Это приказ!

Штурмовики застыли в нерешительности. На них по коридору шёл ребёнок — маленький, безоружный, улыбающийся, до дрожи похожий на портреты из каждой казармы Империи. Стрелять в такое не учит ни одно наставление; в наставлениях, как выяснилось за сегодняшний день, зияли пробелы размером с этот линкор. Стволы солдат зависли на полпути между палубой и целью. Кто-то шумно сглотнул, и в короткой паузе звук этот вышел неприлично громким — громче, чем шаги идущего.

— Стреляйте! — Суровцев уже продирался сквозь строй, назад, расталкивая своих локтями. — Это не император!

Ближний штурмовик подчинился. Нехотя, через силу, как делают шаг с вышки в чёрную воду, — но подчинился: вскинул оружие и дал очередь точно в грудь идущему ребёнку.

В то место, где грудь была мгновение назад. Мальчика словно сдуло с линии выстрела — ни прыжка, ни рывка, глаз не удержал самого движения, и пули простучали по переборке в конце пустого коридора. Идущий даже не сбился с шага.

— Вы напрасно пытаетесь убежать, Валериан Николаевич, — сообщил мальчик почти весело, ускоряя шаг до лёгкого бега. — Нам ведь в одну сторону.

Теперь, после увиденного, стреляли все.

Коридор налился грохотом до краёв. Десяток стволов бил по одной цели с тридцати метров — в железной кишке, где промахнуться не позволила бы, казалось, сама геометрия. Геометрия сдалась первой. Мальчик нёсся сквозь огонь от стены к стене — косыми рваными бросками, ныряя под трассы за миг до их прохождения; стрелять по нему было всё равно что прибивать гвоздями луч фонаря. Кто-то уже палил взахлёб, не целясь, и на дальнем конце коридора искрили рикошеты. В этом грохоте потонули и команды, и здравый смысл. Укрытий он не искал. Он набирал ход. С каждым броском маленькая фигурка становилась ближе, и бежала она не к штурмовикам, а сквозь них.

Она бежала к Суровцеву.

Валериан Николаевич больше не командовал. Валериан Николаевич бежал. Сервоприводы «ратника» расшвыривали с дороги его же солдат, как кегли; на дне сознания невозмутимый штабной писарь заносил каждого в ведомость, но остановиться вице-адмирал уже не мог. Никогда в жизни он не бегал так быстро — и никогда ему не было одновременно так стыдно и так всё равно. Сердце колотилось под самым горлом, дыхание рвалось, и он орал через плечо одно, уже совсем не командирское:

— Стреляйте же! Стреляйте!

В какой-то момент он споткнулся и рухнул во весь рост, проехав по палубе в визге металла о металл. Валериан Николаевич вскочил — сервоприводы подбросили его раньше, чем он успел им приказать. Взвод остался позади, между ним и тем, что его догоняло, но быстрая злая арифметика уже доложила всё без прикрас. На такой скорости его настигнут буквально за мгновения. А заряд… он помнил, что осталось от «Петропавловска». Бронированная рубка — самое защищённое место корабля — вскрылась тогда, как консервная банка, и хоронить от тех, кто был тогда на мостике, было почти нечего. В тесном коридоре от такого взрыва не спасут ни дистанция, ни броня, ни весь его взвод, вместе взятый.

Спасти могло одно-единственное, и это единственное Валериан Николаевич увидел, скосив взгляд, в распахнутом проёме двери соседнего отсека — на этом корабле сегодня вообще ничего не запиралось. Вдоль стены ровным рядом сидели в гнёздах спасательные капсулы, и панели над ними уже горели зелёным. На взводе. Активированные кем-то раньше, готовые к отстрелу, капсулы ждали пассажиров, которые так и не пришли. Кто их взводил и для кого — вопрос из тех, которые задают выжившие.

У меня две секунды. — Подумал Суровцев. — От силы три.

За спиной кто-то вскрикнул — коротко, растерянно, совсем по-мальчишески.

— Куда же вы, Валериан Николаевич? — спросил звонкий голос уже совсем близко.

Суровцев прыгнул. Сервоприводы, получив наконец задачу по профилю, швырнули его вместе с бронёй в дверной проём; плечо смяло какую-то стойку, палуба крутанулась перед глазами, и он ввалился в распахнутый зев ближайшей капсулы, ударив ладонью по пусковой панели раньше, чем спина коснулась ложемента. Тесная камера пахла заводской смазкой и страхом — страх, вероятно, он принёс с собой. Крышка пошла вниз. В сужающейся полосе света он успел увидеть дверной проём отсека — и аккуратную маленькую фигурку, уже стоявшую в нём.

Мальчик улыбался ему на прощание.

Замки сомкнулись, пневматический удар вышиб капсулу из гнезда. И в то же мгновение посреди коридора, в самой гуще солдат, робот, носивший лицо императора Ивана Константиновича, привёл в действие заряд внутри себя.

Снаружи это выглядело коротко и страшно. По борту «Елизаветы Первой» изнутри прошла вспышка; взрыв чудовищной силы вырвал и выплюнул в пустоту куски бронированной обшивки вместе с облаком мгновенно замерзающего воздуха. Над раной линкора вспух красно-жёлтый шар огня в рое осколков — маленький на фоне большого сражения и страшнее всего, что это сражение успело показать.

Из этого шара вырвалась в пространство одинокая спасательная капсула…