Свет оказался светом стыковочного рукава.

За проёмом тянулся переход рукава, мягко подсвеченный дежурными лампами, а в его дальнем конце стояли распахнутые двери чужого десантного шаттла. Того самого, что привёз сюда абордажную группу. Группа ушла вглубь корабля, а шаттл остался ждать как такси у подъезда, с включённым счётчиком.

— Ваш транспорт, — улыбнулся император.

Ответить Настасья Николаевна не успела.

Из дверей шаттла в рукав вышел штурмовик. Вышел по-хозяйски: винтовка на ремне, походка человека, который отправился проверить крепления и заодно размять спину. Встреча с контр-адмиралом противника в трёх шагах от трапа в его планы очевидным образом не входила.

Замерли, справедливости ради, оба. Разница состояла в том, что Настасья Николаевна отмерла на четверть секунды меньше.

Рукопашному бою контр-адмиралов не учат. То есть формально курс был — давно, в академии, между навигацией и правом войны, — но сама логика флота исходит из того, что если контр-адмирал сошлась с противником врукопашную, то где-то раньше было принято очень много неправильных решений. Настасья Николаевна была с этой логикой полностью согласна — и шагнула вперёд.

Штурмовик рванул винтовку с ремня. Это было правильное решение, принятое на полсекунды позже, чем следовало. Её рука ушла под срез его шлема, и «Ратник» — её боевой костюм, весь день честно работавший костылём, — наконец вспомнил свою основную профессию. Сервоприводы приняли на себя ту часть работы, от которой отказалась раненая нога. Костюм не делал её моложе и здоровее — он просто честно умножал то, что осталось.

Противник был крупнее, тяжелее и в броне. Зато он был удивлён, а удивление в ближнем бою весит больше брони. Он всё-таки успел крикнуть — коротко, в сторону открытых дверей: «Контакт! Рукав!» — и это было второе его правильное решение за вечер, на этот раз принятое вовремя. Дальше была возня, недостойная мемуаров: локоть, колено, чужой вес, развёрнутый против хозяина, комингс проёма, встретивший чужой шлем с глухим колокольным звуком. Штурмовик рухнул на палубу и остался на ней лежать.

Нога предъявила счёт сразу же, не дожидаясь конца боевых действий: колено подломилось, и устояла Настасья Николаевна только потому, что вцепилась в тот самый комингс. Дыхание рвалось, во рту стоял привкус металла, сердце выдавало ритм, который медик, будь он здесь, назвал бы интересным клиническим материалом и немедленно уложил бы её на носилки.

Победа над бойцом абордажной группы в рукопашной, вероятно, могла бы стать предметом гордости — если бы не два обстоятельства. Во-первых, добрую половину победы следовало записать на счёт внезапности и сервоприводов. Во-вторых, крикнуть он всё-таки успел.

Двое появились в дверях шаттла — один пригнувшись, второй над его плечом. Пилоты: лёгкие полётные комбинезоны, никакой брони — и две винтовки, уже поднятые и уже наведённые на неё. Четыре шага дистанции. Винтовка лежавшего штурмовика — в одном шаге и одновременно в целой вечности от её руки. Расклад читался мгновенно и не в пользу Зиминой: она успевала лишь дотянуться до оружия, но не более того.

Дальше произошло то, чего произойти не могло.

Мальчик, всю драку простоявший у стены, как и положено ребёнку рядом с дракой взрослых, «быстро переместился». Глаголы движения к этому вообще не подходили: в одной доле секунды он стоял у стены, в следующей — уже между пилотами, и его ладонь — маленькая ладонь ребёнка, вошла первому в грудь. Не ударила. Именно вошла — так, как входит нож. Второй пилот успел начать разворот ствола. Закончить не успел: вторая ладонь, такое же короткое движение — и оба упали одновременно, как по одной команде, и больше не двигались.

В рукаве стало очень тихо.

Настасья Николаевна сидела на палубе — она даже не заметила, когда успела оказаться на полу, и смотрела. Мальчик стоял между двумя телами и аккуратно поправлял манжету — тем же жестом, каким поправлял её после спуска по шахте. Потом повернулся к ней — спокойно, вежливо и чуть виновато, как человек, которому пришлось при гостях сделать что-то не вполне приличное.

И вот тут раздел «Потом», который она дисциплинированно наполняла, вскрылся сам — разом, без её команды и без предупреждения. Мины, увиденные однажды и запомненные до последней скобы. Графики чужих патрулей. Коды доступа к системам её флагмана. Спуск по тёмной шахте без единой ошибки. Ребёнок, который за весь этот бесконечный день ни разу не устал, не испугался и не задышал чаще. Все единицы хранения разом построились в одну шеренгу, повернулись к ней лицом и отдали честь единственно возможному выводу.

— Вы не император, — сказала она. Голос прозвучал ровнее, чем она рассчитывала.

— Нет, — легко согласился мальчик. — Я его копия. Полагаю, вы уже догадались, чьей работы.

— Гинце, — кивнула Настасья Николаевна. Фамилия вышла с интонацией, с которой обычно произносят названия стихийных бедствий.

— Профессор предпочитает термин «изделие», — уточнил мальчик. — Его величество Иван Константинович — настоящий — сейчас внизу, на Сураже-4. В безопасности, под охраной Алексов первых номеров. А я и двое моих сопровождающих были отправлены на «Елизавету Первую», чтобы противник считал иначе.

— Приманка, — сказала она.

— Дезинформация, — вежливо поправил он. — Противник охотится за императором. Пусть охотится там, где императора нет. Заодно — ваши экипажи должны были видеть: тот, кому они присягали, стоит на палубе рядом с ними. Это добавляло вашим людям твёрдости. Согласитесь — добавляло.

Возразить снова было нечем — и это, как она начинала понимать, было фирменным свойством всех изделий профессора Гинце.

Ей следовало бы обрадоваться. Она и обрадовалась — первой пришла именно радость, большая и правильная: император жив, в безопасности, император всё это время находился на планете, под охраной Алексов — тех настоящих, и ни одна из сегодняшних катастроф не приблизилась к нему ни на световую секунду. Эта радость была из тех, что положены по должности, и Настасья Николаевна приняла её к исполнению немедленно и без возражений.

Второе чувство пришло следом и было позубастее. Ведь её обманули. Обманули профессионально, с размахом и — что особенно обидно — с её же деятельным участием: она рисковала кораблём, людьми и собственной шкурой, охраняя куклу. Морпехи второго взвода — живые люди, у которых были имена, семьи и планы на жизнь после войны, — остались лежать в коридорах линкора, защищая техническое изделие.

Хотя нет, поправила она себя. Морпехи защищали то, во что верили: что рядом с ними — тот, кому они присягали. Верили, потому что им это сказали. Получалось, что обман работал в обе стороны сразу: наверх — противнику, вниз — своим. И если первая половина этой схемы ей как военному человеку была понятна и даже профессионально нравилась, то вторая категорически не нравилась.

Следом, уже без очереди, пришла третья мысль — самая неудобная из всех. Совещания на Сураже. Доклады. Разборы. Мальчик во главе стола, задающий вопросы, от которых седые адмиралы поправляли воротники. Все, кто хоть раз общался с маленьким императором, выходили после этого с одним и тем же выражением лица и одним и тем же выводом: незаурядный ум, недетская выдержка. Так кто же сидел во главе того стола? Мальчик — или его точная копия? А если копия — то когда именно их подменили? Настасья Николаевна поймала себя на том, что перебирает встречи с императором, как следователь перебирает показания, и что версия «это всегда был робот» объясняет наблюдаемые факты ничуть не хуже версии «государь — гений».

— Идёмте, — сказал мальчик. Робот. Изделие. Настасья Николаевна перебрала варианты и обнаружила, что ни один не произносится. Выбор слова оказался самым трудным из всего, что случилось за последний час.

Она поднялась, опершись на протянутую руку. Рука была маленькой и твёрдой — той самой, что вела её по тёмным коридорам, и той самой, что минуту назад пробила две грудные клетки.

Он повёл её через рукав — мимо тел, мимо распахнутых дверей — внутрь шаттла. Десантный отсек с пустыми ложементами, дальше — кабина. Мальчик подвёл контр-адмирала к креслу пилота и усадил — мягко, но с той непреклонностью, с какой сажают в кресло безвольную куклу. Настасья Николаевна с некоторым запозданием отметила, что кукла в этой сцене — она, а не он. Руки сами легли на подлокотники.

Пальцы мальчика пробежали по пульту — быстро, не глядя, как по клавиатуре, знакомой с рождения. Панель ожила, экраны загорелись чужими шрифтами; техника противника послушно готовилась к старту — она, в отличие от Настасьи Николаевны, уже познакомилась с гением Гинце и вопросов не задавала.

— Транспондеры оставлены штатные, — пояснил он. — Для зенитных расчётов противника этот борт — свой. Ваши шансы покинуть линкор в этом кресле несравнимо выше, чем в любой спасательной капсуле. Выйдете из зоны поражения зениток — курс на планету. Перед подлётои отправите вот этот код. — Его пальцы снова коснулись экрана; на нём выстроилась строка символов. — Вот кнопка передачи. Код предупредит наши батареи. Иначе вас собьют уже свои, а это был бы излишне ироничный финал для такого дня.

Настасья Николаевна посмотрела на строку кода, на кнопку передачи, на мальчика. Кресло второго пилота справа было пустым, и мальчик не делал ни одного движения, чтобы его занять.

— А вы? — спросила она и услышала собственный голос будто со стороны. — То есть… ты?

Она так и не решила, как правильно. Этикет императорского двора, предусматривавший форму обращения к государю на все случаи жизни, о копиях государя молчал. Впрочем, подумала Настасья Николаевна, этикет много о чём молчал — например, о том, как благодарить восьмилетнего ребёнка за две пробитые грудные клетки.

— У меня осталась ещё одна незавершённая миссия, — сказал мальчик и улыбнулся. Улыбка была прежней — той самой, с которой он сообщал, что почти не устал. Зимина впервые увидела, где именно в этой улыбке кончается ребёнок и начинается робот.

— Я полагала, эта миссия — моя эвакуация с корабля.

Он покачал головой — медленно и почти мягко.

— Нет. Ваше спасение — отдельный параграф протокола. Его попросил внести в список моих заданий император Иван Константинович. Настоящий, — уточнил он без всякой обиды, как уточняют номер каюты. — Финальная же моя миссия совершенно другая. Прощайте, Настасья Николаевна.

Она открыла рот — и не успела. Мальчик вышел из кабины лёгким, почти прогулочным шагом; мгновением позже сомкнулись двери шаттла — с мягким пневматическим выдохом, звуком, которым не заканчивают разговоры с императорами. Даже с запасными.

Несколько секунд Настасья Николаевна смотрела на сомкнувшиеся двери и думала о том, что так и не сказала ему ни «спасибо», ни чего-либо ещё, что говорят тому, кто дважды вытащил тебя с того света. Список тех, кому она была обязана жизнью и не успела об этом сказать, сегодня пополнялся с удручающей регулярностью — но впервые в него попал тот, кто, по официальной терминологии, жизни не имел.

Щёлкнули замки, отошёл стыковочный рукав, разжались посадочные захваты; корпус шаттла вздрогнул, отделяясь от линкора. Чужая автоматика вежливо доложила чужим шрифтом о готовности к манёвру и замерла в ожидании команды пилота. Пилот команды не давал. Пилот сидел и смотрел туда, где только что стоял он…

Шаттл ждал. Код на экране ждал. Зенитные расчёты противника, видевшие в прицелах союзный борт, тоже пока ждали.

Где-то за кормой продолжалось сражение. Где-то внизу, на Сураже, настоящий император, возможно, спрашивал у Алексов первых номеров, нет ли новостей с орбиты. А в недрах гибнущего линкора маленькая фигурка в одиночестве шла по тёмным коридорам выполнять последний параграф своего протокола.

Настасья Николаевна сидела в кресле пилота и смотрела в пустоту…