Команду контр-адмирал Зимина всё-таки дала.

Чужая автоматика исполнила её мгновенно и без возражений. Шаттл мягко оттолкнулся от борта, развернулся на маневровых и пошёл прочь от умирающего линкора, постепенно набирая ход. Настасья Николаевна вела его вручную, хотя автопилот справился бы не хуже: руки, занятые делом, не пускали в голову всё остальное, а всё остальное ей сейчас было категорически противопоказано.

За бронестеклом кабины лежал сектор сражения — огромный, неопрятный, засеянный вспышками до самого края обзора. Ближним планом тянулся борт её родной «Елизаветы Первой»: рваные пробоины, ослепшие башни, лохмотья обшивки, за которыми кое-где ещё дышали редкие огни. Вплотную к линкору громоздились корабли противника — те самые, чьи зенитные расчёты ей уже довелось оценить в иллюминатор. А дальше, в глубине, беззвучно шла сама война: трассы, разрывы, медленное свечение фортов, стягивающихся в свой невидимый строй. Из тесной кабины всё это выглядело почти нарядно. Цену этой нарядности Настасья Николаевна знала с точностью до вымпела, поэтому любоваться не стала.

Она огибала корму «Новороссийска» — флагмана Суровцева, перегородившего дорогу стальной горой, когда слева, там, где остался её корабль, вспухла вспышка. Не попадание: попадания она за сегодня выучила наизусть. Этот взрыв шёл изнутри. Борт «Елизаветы Первой» в том месте откуда несколькими минутами ранее отстыковался её шаттл, неожиданно лопнул, выдохнув в пустоту куски брони и облако мгновенно гаснущего огня, и Настасья Николаевна ощутила этот выдох собственными рёбрами — так чувствуют чужую боль только командиры кораблей и очень старые супруги. Кто это сделал и зачем, она не знала. Знала другое: на её линкоре не осталось ничего, что взрывается само, и никого, кто взрывает без смысла. Достраивать догадку Зимина себе запретила: список вопросов без ответов и без того грозил пережить саму войну.

Туда же, в список, просились последние слова мальчика. Робота. Изделия. Она так и не выбрала слово — а теперь выбирать было поздно и не для кого. Её спасение — отдельный параграф протокола, внесённый по просьбе императора. Настоящего императора. Если отжать из этой фразы всё лишнее, выходило нечто почти неприличное по своей простоте: восьмилетний государь, сидя на планете под грудой донесений о рушащейся обороне, нашёл время позаботиться о том, чтобы контр-адмирал Зимина осталась жива. Ни кто-то другой. Ни «Елизавета Первая». Не эскадра. Она.

Следом, без очереди и без спроса, пришли лица — те, что остались на мостике, где она сама приказала им остаться. Настасья Николаевна отвела им один вдох и один выдох. Больше не имела права: долги перед погибшими не платят слезами, их платят верной и честной службой. Потом закрыла тему приказом по кораблю, весь экипаж которого состоял теперь из одного контр-адмирала: хватит. Она нужна живой — так решил тот, кому она присягала. Значит, задача поставлена, средства выданы, срок исполнения — вчера. Всё остальное отправилось туда же, куда она складывала весь этот бесконечный день, и, к некоторому её удивлению, место там ещё нашлось.

Итак её нынешний план был из одного пункта: убраться подальше от кораблей противника, сцепившихся с её линкором, раньше, чем какой-нибудь скучающий расчёт заинтересуется одиноким десантным челноком. Пока — не интересовались. Изделие профессора Гинце отработало и здесь: две спасательные капсулы, честно сыгравшие роль беглецов, уже погибли за неё и за императора, и для зенитчиков противника охота тогда же и закончилась. А сама она теперь пыталась скрыться на десантном шаттле самого «Новороссийска», со штатными транспондерами, и каждый сканер сектора видел в ней свою. Мысль о том, что «своя» она сейчас для людей Суровцева, имела определённый привкус — но лётным качествам машины не мешала.

Может, и в самом деле удастся проскользнуть, подумала контр-адмирал Зимина.

Подумала — и сразу об этом пожалела: приметы такого сорта срабатывают безотказно.

Вызов пришёл, когда «Новороссийск» уже уходил за корму, а дистанция до сцепившихся кораблей начала наконец напоминать безопасную. Панель связи мигнула служебным сигналом, и кабину заполнил голос — молодой, скучающий, с той особой интонацией вахтенного оператора, у которого до конца смены далеко, а до всего остального нет дела:

— Борт, ответьте мостику «Новороссийска». Пилотам доложить: на каком основании произведена расстыковка. Ваша десантная группа по-прежнему находится на корабле. Приём.

Настасья Николаевна посмотрела на панель связи так, как смотрят на змею, обнаруженную в кабине. Ответить она не могла: первое же слово, сказанное женским голосом, которого не значилось ни в одном полётном листе этого крейсера, закончило бы разговор быстрее, чем начало. Молчать было немногим лучше: для вахтенной службы молчание — то же слово, только громче.

Оставалось устроить театр.

Зимина нажала клавишу передачи, подержала, отпустила, снова нажала — рваными, неровными интервалами, как бьётся неисправный контакт. Потом наклонилась к микрофону и выдала в эфир набор звуков, которыми на всех флотах умирает связь: полувздох, полуслово, обрывок несуществующей фразы.

— … стыко… не… — прошипела она, честно откусывая от каждого слова две трети. — … искаж… повторите…

И тут же перещёлкнула частоту.

Контр-адмиралу положено многое уметь: навигация, тактика, кораблевождение, сотни статей устава наизусть. Изображать голосом издыхающую рацию не учат нигде. Этот талант Настасья Николаевна открыла в себе только что и твёрдо решила, что в мирное время о нём не узнает никто.

Однако оператор не отставал. Его голос кочевал за ней с частоты на частоту, теряя скуку и набирая казённое раздражение:

— Борт, вас плохо слышно, повторите. Проверьте аппаратуру. Повторяю запрос: на каком основании произвели расстыковку? Где старший вашей группы?

Она снова давила слова на середине, шипела, щёлкала клавишей. Со стороны — если у эфира бывает сторона — это, вероятно, звучало почти убедительно. Почти. Военная связь тем и отличается от гражданской, что в собственную неисправность верит последней. Гражданский диспетчер давно махнул бы рукой и записал борт в невезучие. Военный оператор связи записывает в подозрительные — и, что самое неприятное, оказывается в этом совершенно прав.

Долго это продолжаться не могло, а долго и не продолжалось. В очередной паузе оператор, не потрудившись отключить передачу, доложил кому-то в сторону, и по тому, как сменился его тон — с раздражённого на аккуратный, Настасья Николаевна опознала старшего вахты раньше, чем услышала слова. Сразу же пошла перекличка, из которой эфир доносил обрывки: старший вахты запрашивал командира десантной группы; сквозь шорох несущей отчётливо пробилось «группа на борту в полном составе» и «приказа не отдавал». Настасья Николаевна мысленно поставила в этой фразе точку вместе с ним.

Дальше начиналась процедура, которую она могла бы продиктовать по памяти: на её собственном корабле действовали те же уставы. Неопознанному борту — сканирование. Луча она, разумеется, не почувствовала: сканеры работают деликатно — едва ли не единственная деликатная вещь на военном корабле. Невидимый луч прошил шаттл от маневровых до кабины, пересчитал всё шевелящееся и дышащее на борту и нашёл ровно один живой организм. При организме имелся идентификационный браслет, а генетической метки этого браслета не значилось ни в одном корабельном журнале крейсера «Новороссийск». Браслет, за весь день не пригодившийся хозяйке ни разу, наконец, принёс… пользу. Жаль только, что противнику.

Официального уведомления о том, что её рассекретили, Настасья Николаевна не получила. Уведомлением стали первые трассы плазмы, прошедшие перед самым носом шаттла.

Дальше думала не она, а её руки.

Шаттл провалился вниз и вбок за мгновение до того, как следующая очередь вспорола то место, где он только что был. Настасья Николаевна швырнула машину назад, к «Елизавете Первой» — единственному предмету в этом секторе, который был больше её страха, — и пошла над самым бортом, прячась за надстройками, как прячутся от ливня под деревьями. Обломанные фермы, мачты антенн, мёртвые орудийные башни родного линкора проносились под ней и рядом с ней; дважды плазменные трассы срубали конструкции, за которыми она скрывалась секунду назад. Зенитные расчёты противника работали всё так же хорошо. Хоть прежнюю оценку не меняй.

Бедро отзывалось на каждый резкий манёвр глухой горячей волной. Настасья Николаевна зачислила боль в состав экипажа: боль хотя бы не задавала вопросов по связи.

Потом линкор кончился. Кончился линкор — кончилось и укрытие. Между «Елизаветой» и «Новороссийском» лежала простреливаемая пустота, и Настасья Николаевна перемахнула её на полном форсаже, съёжившись в кресле, будто это могло уменьшить силуэт машины. Уменьшить его могла только скорость. Скорости, слава Богу, хватило. Она вжала шаттл в борт чужого флагмана и пошла над самой бронёй, в мёртвой зоне: чтобы достать её здесь, зениткам крейсера пришлось бы прострелить собственный корабль, а такой самокритики не позволял себе даже противник.

Передышка вышла бесполезной. Висеть у чужой брони можно было долго; толку от этого висения не было никакого. Улетать всё равно придётся — а с других бортов у крейсера стояли такие же батареи, и у них было время приготовиться. Она всё же попробовала: скользнула вдоль корпуса, поднырнула под массивную ферму, вывернула из-за противоположного борта и рванула прочь. Пространство впереди немедленно расцвело трассами — плотными, перекрёстными, заранее разложенными по всем её возможным курсам, — и Настасья Николаевна, выругавшись, оборвав разгон, вернулась и снова вжалась в броню. Крейсер держал её при себе, как кошка держит мышь под лапой: не съедена — но и не отпущена. Она попробовала ещё дважды, меняя углы и рассчитывая на слепую зону в стыке секторов обстрела. Слепой зоны не оказалось. Тот, кто проектировал оборону ближнего рубежа этого корабля, своё жалованье отработал сполна — в другой обстановке Настасья Николаевна отдала бы ему должное. В нынешней ей досталась роль мыши, и роль эта нравилась ей всё меньше.

Что делать? Вариантов набиралось немного, и все были хуже некуда. Сдаться? Это слово она рассмотрела с чисто академическим интересом, как музейный экспонат, и вернула на полку: тем, кто расстреливает спасательные капсулы, не сдаются. Ждать? Ждать можно было ровно до тех пор, пока на «Новороссийске» не снарядят за ней кого-нибудь посерьёзнее зениток. Прорываться? Ответ на этот вопрос только что расцвёл у неё по курсу.

К тому же ответ на «ждать» пришёл следом, и пришёл быстрее, чем она ожидала. На сканере проявились две отметки. Два десантных челнока — того же типа, что её собственный, шли к ней с двух сторон, неторопливо и грамотно, срезая ей углы отхода. Гадать о пассажирах не приходилось: за одиноким пилотом не посылают два борта. Штурмовики. Полные отсеки штурмовиков, у каждого из которых накопились к ней вопросы.

Вот теперь стало обидно. Обидно по-настоящему, до жжения в глазах, которое Настасья Николаевна с яростью подавила. Пройти по самому краю — и какому краю; принять спасение из рук людей и машин, плативших за него жизнями, — счёт за сегодняшний день вышел таким, что умереть теперь означало обесценить платёж. И где — у чужой брони, в чужом шаттле, без единого выстрела с её стороны.

Она огляделась в поисках оружия. Жест был безнадёжный, и она это знала, но рукам требовалось занятие. Десантный отсек за спиной был пуст, в кабине не нашлось даже табельной кобуры. Винтовки пилотов — тех двоих — остались лежать в стыковочном рукаве, а рукав, отойдя от борта, сложился — так что теперь это оружие дрейфовало где-то в пустоте, никому не нужное. Прекрасно.

— Даже пристрелиться нечем, — зло сказала Настасья Николаевна и ударила кулаком по пульту.

Удар пришёлся по краю панели — и, среди прочего, по клавише передачи. Этого она не заметила. Эфир услышал контр-адмирала Зимину. Эфир промолчал.

Отметки десантных модулей уже подползали. Настасья Николаевна выпрямилась в кресле, положила ладони на штурвал и сказала вслух — потому что последние решения положено объявлять экипажу, даже если весь экипаж — это ты сама:

— Ладно. Уходим, как учили в Нахимовском.

Курс она выбрала без изысков: разгон — и в лоб ближнему челноку. Взвод вражеских штурмовиков — эскорт не Бог весть какой, но с ними хотя бы в аду не будет скучно.

И тут эфир неожиданно ответил.

— Во-первых, — произнёс знакомый до боли голос, и голос этот откровенно веселился, — в ад таких красоток не отправляют. А во-вторых, не спешите, контр-адмирал: у вас на этом свете ещё есть незавершённые дела.

Комплимент был так себе. На троечку. По любой шкале. В другой день Настасья Николаевна объяснила бы автору, что думает о комплиментах по боевому каналу связи. Сейчас она сидела, вцепившись в штурвал, и была позорно, до дрожи счастлива — потому что узнала голос раньше, чем разобрала слова.

Васильков.

Человек, способный отпускать комплименты во время сражения посреди чужого сектора, таким тоном, будто они столкнулись в фойе театра и у него, как назло, оказался лишний билет, — и от этого возмутительного, ни к одному уставу не сводимого спокойствия ей стало до неприличия легко.

Ответить Настасья Николаевна не успела. Обе отметки десантных шаттлов на сканере исчезли — одна за другой, буднично, как гаснут лампы. За бронестеклом это выглядело ещё короче: два челнока один за другим превратились в облака пара. Они даже не взорвались — не успели: каждый растворился в плазменном заряде такой яркости и плотности, что автоматическое затемнение стекла едва справилось, а на сетчатке остались два медленно гаснущих пятна. Зенитки так не бьют, отметила машинально контр-адмирал Зимина. Так бьёт средний калибр. А то и главный. Часть плазмы, не истратившись на челноки, дошла до «Новороссийска» и легла на его броню длинным оплавленным росчерком.

Это оказалось прелюдией. В следующие секунды по флагману вице-адмирала Суровцева работали уже все орудия невидимого крейсера — размеренно, слаженно, залп в залп, — и били они в первую очередь даже не по башням палубной артиллерии, а по гнёздам зенитных батарей. Кто-то на далёком мостике решал задачу в правильном порядке: сначала выключить всё, что способно дотянуться до одинокого шаттла у чужого борта, остальное — потом. Настасья Николаевна смотрела, как одна за другой вспухают и осыпаются зенитные установки, между которыми она только что металась, и испытывала чувство, для которого в уставе не было статьи. Ближе всего подходило: за ней пришли.

Крейсер «2525». Лёгкий крейсер, нынешний флагман контр-адмирала Василькова. В иллюминатор его, конечно же, видно не было — но Настасья Николаевна знала, что он там, с уверенностью, которой не требовались приборы. Приборы, впрочем, подтвердили: вскоре на её экране прорисовался силуэт, а под ним — идентификатор именно этого корабля.

— Борт, — вошёл в эфир новый голос: женский, незнакомый, собранный — офицер с мостика крейсера. — Передаю координаты и маршрут. Отметки на вашей карте. Держитесь коридора: он расчищен. Как приняли?

Маршрут лёг на карту тонкой уверенной ниткой. Настасья Николаевна утёрла слёзы — быстро, ладонью, так, словно в пустой кабине было кому их увидеть, — и улыбнулась.

— Приняла, — ответила она. — Выполняю.

И, уже разгоняя шаттл по коридору, добавила в эфир — не мостику, а тому, кто наверняка слушал:

— Вы постоянно опаздываете, господин контр-адмирал. Вас всю жизнь приходится ждать.

Шаттл набирал ход, отдаляясь от вражеского крейсера по расчищенному коридору, и оборачиваться не было нужды: экран говорил всё сам — огонь «2525» не прекращался ни на секунду.

Позади неё, залп за залпом, рушилась обшивка «Новороссийска»…