Технический коридор закончился не дверью, а дырой. Круглая горловина служебного люка открывалась прямо в лифтовую шахту: вертикальный колодец гулкого металла, в котором где-то наверху висела мёртвая обесточенная кабина, а вниз уходил ряд узких ремонтных скоб, приваренных к стене на случай, о котором строители корабля предпочитали не думать. Случай наступил.

— Здесь вниз, — сообщил Иван Константинович тоном, каким сообщают, что чай подан.

Настасья Николаевна заглянула в колодец. Колодец ответил сквозняком, запахом окалины и полным отсутствием видимого дна.

— Ваше величество, — сказала она. — Я обязана уточнить. Вы предлагаете контр-адмиралу флота спускаться в обесточенной шахте по ремонтным скобам. С раненой ногой.

— Я предлагаю это как лучший из имеющихся вариантов, — вежливо ответил мальчик. — Худшие нас как раз догоняют.

Возразить было нечем. Металл за переборками доносил ровный рабочий шум чужих подошв — не топот погони, а нечто худшее: неторопливый шаг людей, которые разбили корабль на квадраты и вычёркивают их один за другим.

Иван перелез через горловину первым — легко, как перелезают через забор мальчишки, которым никто вовремя не объяснил, что это опасно. Настасья Николаевна полезла следом. Бедро немедленно высказало ей всё, что думает о своём командире, о лестницах вообще и о вертикальных лестницах в частности. Она выслушала, согласилась по всем пунктам и продолжила спуск.

Скобы были узкими. Приходилось прижиматься к стене, перенося вес на здоровую ногу и на руки. Внизу, ровно на одну скобу впереди, двигался император — размеренно, не оступаясь, словно спускался по этой шахте не в первый и даже не в десятый раз.

— Настасья Николаевна, — голос снизу был будничный, как объявление остановки. — Под вашей левой рукой через две скобы будет крепёжный кронштейн. За него не берётесь. И четвёртую скобу под вами пропустите. Наступайте сразу на пятую.

— Причина? — спросила она, потому что за последний час научилась экономить слова.

— Кронштейн минирован. И четвёртая скоба тоже.

Пауза, которую Настасья Николаевна себе позволила, вышла короткой, но содержательной.

Она аккуратно обвела ладонью кронштейн, на который в любой другой день повисла бы, не глядя, всем весом, пропустила четвёртую скобу и только потом задала вопрос, который задавать было страшнее, чем спускаться:

— Откуда вы знаете, где именно?

— Я видел на схеме, как их ставили, — ответил мальчик снизу. — Я запоминаю такие вещи.

«Я запоминаю такие вещи». Настасья Николаевна отправила эту фразу туда же, куда отправляла весь последний час всё, что касалось его величества.

Шахта тянулась и тянулась. Дважды каркас корабля вздрагивал — глухо, всем телом, как вздрагивает спящий, которому снится что-то тяжёлое. Настасья Николаевна не спрашивала, что это. Она командовала линкором достаточно долго, чтобы читать его дрожь без переводчика: снаружи шёл бой, и бой этот был уже не её. Это оказалось самым странным ощущением дня — висеть в тёмном колодце внутри собственного флагмана и знать, что сражение, которое она начинала утром, продолжается где-то без неё.

К концу спуска она сбилась со счёта скоб и перестала следить за чем-либо, кроме собственных рук.

— Пришли, — кивнул Иван.

Люк средней палубы поддался беззвучно — аварийным люкам по штату не положено скрипеть. За ним лежал коридор, и после шахты он показался Настасье Николаевне неприлично светлым. Аварийное освещение горело через плафон, но и этого хватало, чтобы почувствовать себя выставленной на витрину: прямые линии, широкий просвет, никаких труб над головой и решёток под ногами. Час назад она мечтала выбраться из технических внутренностей корабля. Теперь ей их не хватало.

— Дальше пойдём по жилым коридорам, — сказал император.

— Там патрули.

— Там патрули, — согласился он. — Но, так быстрее.

Смысл этой арифметики дошёл до неё через два поворота: патрули ходили чередой, с предсказуемыми промежутками, и промежутки эти были надёжнее пустых технических ходов, за которые противник как раз сейчас взялся всерьёз. Оставалось смириться с тем, что порядок чужих патрулей его величество, по-видимому, тоже «запоминал» — причём раньше, чем противник успевал его установить.

Первый патруль они услышали раньше, чем увидели. Иван остановился, наклонил голову, словно сверяясь с чем-то внутри себя, и молча потянул её в нишу пожарного поста — за стойку с баллонами и сложенными рукавами. Места там было ровно на одного взрослого и одного ребёнка при условии, что оба перестанут дышать, — что они и сделали.

Штурмовики прошли мимо — шестеро, Настасья Николаевна сосчитала их по шагам, не высовываясь. Луч фонаря скользнул по палубе у самой стойки, помедлил и ушёл дальше. Бедро выбрало именно эту минуту, чтобы напомнить о себе горячей волной, и она придавила боль ладонью, как придавливают рот тому, кто собрался крикнуть не вовремя. Иван переждал патруль с лицом пассажира, пережидающего дождь на остановке.

Она поймала себя на том, что машинально ставит противнику оценки за слаженность — привычка старого офицера, — и оценки выходили до обидного хорошими: интервалы держат, сектора делят, замыкающий проверяет ниши. Впрочем, ниши замыкающий проверял через одну, и именно это их спасло. Оценку пришлось снизить. Настроение от этого немного улучшилось.

Второй патруль появился почти сразу и навстречу — из-за поворота, без предупреждения, нарушая всякое уважение к предсказуемым промежуткам. Ближайшим укрытием оказалась каюта с сорванной дверью: темнота, перевёрнутая койка, чей-то китель на полу. Они встали за шкафом, и Настасья Николаевна успела подумать, что прятаться в чужой каюте на собственном корабле — это новая ступень её карьеры, о которой в академии не рассказывали.

Патруль остановился прямо напротив проёма. Один из штурмовиков заглянул внутрь; луч его фонаря прошёл по стене в ладони от плеча Зиминой, зацепил угол койки, китель на полу — и остановился, будто раздумывая. В эту секунду где-то у него на плече ожила рация: «Седьмой сектор чист, переходим к девятому». Луч погас, шаги удалились, и коридор вернул себе тишину.

Настасья Николаевна перевела дыхание и обнаружила, что всё это время маленькая ладонь его величества лежала на её запястье — не сжимая, просто лежала, как лежит рука врача на пульсе. Успокаивал ли он её, она уточнять не стала. Раздел «Потом» принял ещё одну единицу хранения.

Пока они выжидали между патрулями, она успела подумать о своих. На мостике остались её люди. Спросить о них было не у кого, помочь им — нечем, и Настасья Николаевна сделала единственное, что могла сделать для них прямо сейчас: запретила себе думать об этом до момента, когда думать станет полезно. Команда самой себе прошла с третьего раза, но прошла.

Дальше шли быстро и молча. Коридор повернул, просел к борту, и стена справа пошла пологим изгибом, повторяя обвод корпуса: за ней, в нескольких слоях брони и изоляции, начинался космос. Внешние отсеки средней палубы.

По уставу командир покидает гибнущий корабль последним, и Настасья Николаевна всю службу считала этот пункт не формальностью, а естественным порядком вещей — вроде силы тяжести. Сегодня сила тяжести на «Елизавете Первой» действовала избирательно, устав переписывался на ходу маленькой твёрдой рукой, и командир корабля шла вдоль борта собственного флагмана, стараясь ступать бесшумно. Больше всего её злило, что получалось, несмотря на то, что на ней был ратник.

Куда именно ведёт её мальчик, Настасья Николаевна поняла за один поворот до цели — и мысленно признала маршрут логичным. Вдоль внешней обшивки, отсек за отсеком, тянулись гнёзда спасательных капсул — ряды одинаковых люков с толстыми комингсами и табличками, требующими соблюдать очерёдность посадки. Конструкторы разместили их вплотную к броне не из эстетических соображений: при критических повреждениях капсула покидает борт за считанные секунды. У гибнущего корабля нет времени на церемонии — это конструкторы понимали.

Охраны противника здесь не было. Посты стояли у шлюзов, у трапов, у ангаров. До спасательных капсул чужая аккуратность пока не дотянулась — то ли рук не хватило, то ли пункт стоял в чужом списке ниже, чем следовало. Настасья Николаевна отметила эту прореху с мрачным удовлетворением.

Иван подошёл к панели ближайшего гнезда и поднял руку с идентификационным браслетом. Панель, мёртвая, как половина корабля, ожила мгновенно и без возражений: пробежала строка проверки, вспыхнули два зелёных контура — капсула семь, капсула восемь, следующие за ними. Активация. Предстартовая подготовка. Отсчёт.

Настасья Николаевна посмотрела на собственный командирский браслет. Браслет — ключ от каждого люка и каждой системы этого линкора — был при ней, на запястье, и был бесполезен: боевую сеть флагмана он потерял вместе с мостиком и с тех пор честно показывал только время — единственное, чего у неё сегодня и так было в избытке. Она смотрела на него с тоской ровно столько, сколько позволяла себе, то есть секунды три, а потом наконец решилась задать вопрос, который носила в себе с самой шахты:

— Ваше величество. Откуда у вас коды доступа к управлению системами моего корабля?

Император обернулся и улыбнулся — вежливо, лучезарно и совершенно непроницаемо.

— Вы снова обижаете гений профессора Гинце.

Она вздохнула и развела руками. Спорить с этой формулировкой было примерно так же продуктивно, как допрашивать переборку. Поэтому спорить она не стала, а взяла на заметку. С этим Густавом Адольфовичем предстоит серьёзный разговор, и в разговоре этом будет пункт первый и единственный: раздавать ключи доступа от её флагмана без ведома командира корабля она не позволит никому. Даже если желающий — сам император. Особенно если желающий — император: у остальных желающих хотя бы можно спросить, зачем. Мысленно она уже произнесла первую фразу этого разговора. Планирование предстоящей выволочки действует на строевого офицера умиротворяюще; это знает любой строевой офицер.

Додумать до второй фразы ей не дали.

Панель добежала отсчёт до нуля, и обе первые из активированных капсул ушли — одна за другой, с коротким пневматическим выдохом и толчком, отдавшимся в палубу через подошвы. Два зелёных контура на панели погасли, гнёзда закрылись, и отсек снова стал тихим и пустым.

А император не сделал к капсулам ни шагу. Ни когда они готовились, ни когда уходили. Он не предложил сесть и ей. Более того — он взял контр-адмирала за руку и повёл прочь из отсека, дальше по коридору вдоль обшивки — спокойно и целеустремлённо, как ведут гостя, которому ещё не всё показали.

— Ваше величество, — сказала Настасья Николаевна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Капсулы ушли. Без нас.

— Да, — подтвердил Иван Константинович с удовлетворением человека, у которого всё идёт по плану. И, улыбаясь, добавил: — Вы же всерьёз не думали покинуть линкор на спасательной капсуле с идентификационным номером этого же линкора?

Настасья Николаевна стушевалась — состояние для неё настолько редкое, что она не сразу опознала его изнутри. Именно так она и думала. Это был самый простой и быстрый способ, он был предусмотрен уставом, конструкцией корабля и здравым смыслом, и до этой секунды она не видела в нём ни одного изъяна.

— Корабли противника стоят вплотную к борту «Елизаветы», — пояснил мальчик терпеливо, тоном учителя, которому достался способный, но невнимательный класс. — Зенитные расчёты видят всё, что отделяется от его корпуса. Опознавательный код капсулы для них не пропуск, а целеуказание.

Коридор в этом месте изгибался, повторяя обвод корпуса, и вдоль изгиба тянулась узкая иллюминаторная панорама — лента бронестекла высотой в ладонь, через которую экипажу в мирное время полагалось любоваться звёздами. Иван молча кивнул на неё.

Настасья Николаевна посмотрела.

Снаружи, на фоне далёких вспышек сражения, уходили две искры — её капсулы, седьмая и восьмая, честно выполнявшие программу спасения. Замерший рядом с линкором крейсер противника — тёмная туша, перегородившая полнеба, отреагировал буднично, без спешки. Скорострельные зенитки дали несколько очередей; плазменные трассы прошили черноту, аккуратные, как строчки швейной машинки, и первая искра исчезла в облаке взрыва. Вторая прожила дольше — секунды на три: ей досталась отдельная очередь.

Настасья Николаевна досмотрела до конца. По многолетней привычке ей полагалось оценить работу зенитных расчётов — расчёты отработали образцово, но ставить оценки не хотелось совсем. В одной из этих искр, будь её воля, сейчас сидела бы она сама. Вместе с этим светловолосым мальчиком, которого она обязана была спасти — и который только что, вежливо улыбаясь, спас её от её собственного плана спасения. Холод, поднявшийся от этой мысли вверх по позвоночнику, не имел никакого отношения к температуре в коридоре.

Она посмотрела на императора.

— Тогда как же мы покинем корабль?

— Не мы, а вы, Настасья Николаевна, — поправил её мальчик.

И кивнул вдоль коридора — туда, где в дальнем его конце, у самой стены, лежал на палубе кусок бронированной обшивки, вырезанный лазерным резаком абордажной команды противника, а из неровной дыры за ним бил свет.