Алексы вбежали в ангар нижней палубы. Причальный пирс уходил вперёд, к тёмным тушам десантных модулей, и до ближайшего шаттла оставалось меньше сотни шагов. Расстояние, которое два робота при желании покрыли бы прежде, чем человек успел бы его оценить.

Они не покрыли. На середине пирса Алекс-1 и Алекс-2 встали — разом, без команды и без видимой причины, как останавливается не тот, у кого кончились силы, а тот, у кого кончилась дорога.

Дорога кончилась потому, что впереди, сзади и по обоим бортам её аккуратно закрыли собой люди.

Ангар был набит штурмовиками так, что это стоило бы вписать в наставление отдельной главой, — будь у наставления шанс дожить до переиздания. Никто, как и приказал командующий, не стоял у входов; входы отдали пустыми. Стрелки вжались в стены, за контейнеры, за опоры кран-балок — разнесённые по всему периметру ровно настолько, чтобы их линии огня сходились в одной точке пирса и при этом ни один ствол не глядел в спину соседу напротив. Выше, на мостках и фермах, устроились гранатомётчики, которым середина пирса открывалась как чертёж. Несколько десятков стволов смотрели в одну и ту же точку. В ту, где стояли двое.

Командир группы — немолодой капитан, переживший на своём веку достаточно, чтобы разлюбить слово «наверняка», лежал за приземистым погрузчиком у дальней стены и смотрел на двоих в прицел. Ему было приказано дать им войти. Он дал. Ему было приказано дать им дойти до середины. Они дошли. Оставалась та часть приказа, ради которой всё и затевалось, и капитан впервые за день поймал себя на нежелании её отдавать.

Дело было не в жалости. Жалеть железо он не умел и не считал нужным. Дело было в том, что двое на пирсе вели себя как-то неправильно. Они не рванули к шаттлам, хотя до них было рукой подать. Они не попытались прорваться — а прорывались они, судя по докладам с эскалаторов, феерически. Эти железяки не залегли, не закрылись, не сделали ничего из того, что делает загнанное в угол существо, у которого остаётся хотя бы теоретический шанс. Двое роботов просто стояли и смотрели друг на друга.

А потом — и капитан готов был поклясться перед любой комиссией, что видел это своими глазами, они друг другу кивнули. Коротко, буднично, как кивают партнёры за секунду до партии, которую оба уже просчитали до последнего хода и оба знают, чем она кончится. Без страха, потому что страх — человеческая роскошь. Без вызова, потому что вызов предполагает зрителя, чьё мнение тебе небезразлично. Просто отметили друг у друга готовность и повернулись лицом к тому, что сейчас начнётся.

Капитан не любил, когда железо ведёт себя как люди. От этого приказы застревали в горле. Приказ он всё-таки отдал.

— Огонь.

Очереди ударили отовсюду сразу — так и было задумано. Не залп, а сплошная стена, в которой отдельные выстрелы перестали различаться уже на второй секунде. Пули без труда нашли две фигуры на пирсе и не находили в них того, что привыкли находить в цели, — падения. Алексы стояли.

По ним било столько стволов, что попадания сливались в непрерывную дрожь, пробегавшую по корпусам. Форменная ткань, накинутая поверх брони — та самая, что ещё утром позволяла принимать их за рослых людей в мундирах, — расходилась лоскутами, обнажая под собой уже не кожу, а то, что было устроено сложнее и честнее кожи. Обшивка вскрывалась пластина за пластиной. Из пробоин потекло — не красным, а густым, тёмным, тягучим, и эта жидкость на белом свете ангарных ламп выглядела почти оскорбительно спокойной. Отлетела кисть. Провис плечевой узел. Один из двоих качнулся назад, поймал равновесие уже несуществующим усилием и снова выпрямился.

Они оседали. Медленно, по частям, как оседает не убитое, а разбираемое, — и всё-таки продолжали стоять, будто у кого-то там, внутри, была отдельная строка приказа: стоять до тех пор, пока есть на чём. Это длилось недопустимо долго. Капитан видел на своём веку, как умирают люди, и знал, что люди на это милосердно не способны: человек кончается быстро, задолго до того, как кончается его тело. Здесь всё было наоборот. Здесь тело кончалось раньше, чем кончалась работа, и это зрелище нравилось ему ещё меньше, чем недавний кивок.

— Гранатомётчики, — приказал он в канал, не узнавая собственного голоса. — По точке. Работайте.

С мостков сошли несколько глухих, тяжёлых хлопков — тех, что чувствуешь диафрагмой раньше, чем слышишь. Пирс в середине вспух огнём и дымом. Первый разрыв подбросил то, что ещё держалось вертикально; второй и третий разнесли это по причальной палубе аккуратными, ничего уже не значащими фрагментами. Когда дым потянуло к вытяжкам, смотреть было не на что. На пирсе осталось то, что положено оставаться после направленного взрыва: обломки, потёки, отдельные детали, в которых при желании ещё угадывался общий замысел, и — ничего, что стоило бы искать глазами дважды.

Капитан выждал ещё несколько секунд — по привычке, выработанной не одним абордажем, — прежде чем поверить в тишину. Потом нажал передачу.

— Ангар нижней палубы. Объекты уничтожены.

Ответ пришёл не сразу. В паузе он успел услышать, как оседает пыль и как где-то что-то капает на палубу, возможно, та самая тёмная жидкость.

— Все? — голос вице-адмирала в наушнике был ровным до звона.

— Оба, господин вице-адмирал. Подтверждаю. От обоих… — он поискал слово, — … мало что осталось.

— Обоих? А где император, — крикнул Суровцев. — Контр-адмирал Зимина. Они там?

И вот тут капитан ощутил то неприятное холодное чувство под ложечкой, которое у военного человека всегда предшествует докладу, портящему начальству настроение.

— Никак нет. — Он ещё раз обвёл взглядом ангар, будто мальчишка и хромая женщина могли обнаружиться в углу, если посмотреть повнимательнее. — На пирсе были только машины. Ни мальчика, ни контр-адмирала.

Тишина в канале на этот раз была другого сорта.

— Так найдите их! — Голос вице-адмирала сорвался с ровного тона так резко, что несколько человек в ангаре машинально пригнулись, хотя кричали за много палуб от них. — Они на корабле! Они никуда не делись! Перекрыть выходы, шлюзы, спасательные капсулы — всё! Живыми не брать. Выполнять!

Штурмовики бросились из ангара так, как бросаются люди, которым только что напомнили, что победа ещё не победа. Пирс с его тёмными потёками опустел за считанные секунды.

Капитан остался — руководить тем, чем полагается руководить, когда стрельба уже кончилась, а работа ещё нет. Короткими жестами он развёл людей по палубе: этих — к шлюзам, этих — к спасательным капсулам, этих — просто вперёд, искать двоих, которых на пирсе так и не оказалось. Уходили молча и без охоты. Искать восьмилетнего мальчишку по кораблю, где только что перестреляли всё, что двигалось, — занятие, у которого нет ни одной приятной стороны, и хуже всего то, что найти его, по всей вероятности, придётся. Штабс-капитан в последний раз глянул на середину пирса, где среди догорающих обломков поблескивала лужа той самой тягучей жидкости, и поймал себя на неуставной мысли: за долгую службу он не видел, чтобы кто-нибудь — человек ли, машина ли — уходил из жизни настолько по-деловому, будто эта смерть была не концом, а последним пунктом в чьём-то чужом расписании. Мысль была неудобная, и он оставил её при себе. Вслух такое не докладывают…

В это время на разбитом мостике «Елизаветы Первой» вице-адмирал Суровцев уже не смотрел на объёмную карту. Он смотрел мимо неё — тем особым взглядом, каким смотрит игрок, только что осознавший, что выигранная партия была выиграна не им.

Карта показывала ему сектор целиком, и сектор этот менялся не в его пользу. Первую линию обороны контр-адмирала Зиминой — четыре сотни автономных фортов — он в начале сражения прошёл красиво и нагло, на скорости, как проходят через строй почётного караула, не удостаивая его вниманием. Форты первой линии были связаны между собой магнитными тросами в единый контур, и контур этот держал над сектором общее защитное поле — прочное ровно до тех пор, пока замкнуто. Суровцев не стал его подавлять. Он приказал своим кораблям проскочить в образовавшиеся прорехи прежде, чем защитная стена крепостей успела осмыслить, что нужды в ней больше нет. Манёвр стоил ему почти всех мощностей защитных полей и был красив. Он гордился им ровно до этой минуты.

Потому что теперь четыреста фортов, оставленных позади, не у дел, списанных со счетов как отработанный этап, — разворачивались. На карте это выглядело обманчиво медленно: сотни меток, каждая сама по себе неповоротливая и неопасная, сбросив удерживающие их между собой магнитные нити тросов, одновременно повернулись на маневровых и поползли внутрь сектора, к той самой точке пространства, где корабли Суровцева в этот момент добивали последние вымпелы эскадры Зиминой. Форты не гнали, тем более, что не могли этого делать физически. Форты смыкались — неторопливо, обстоятельно, огибая место сражения со всех сторон разом, беря его в кольцо, которое с каждой минутой затягивалось и из которого с каждой минутой всё труднее было выскочить. Четыре сотни неповоротливых крепостей, каждая с орудием, способным дырявить линкоры, превращались из пройденного этапа сражения в стены мышеловки.

Мало того. Метки крепостей второй линии, по которым его крейсера и линейные корабли только что деловито работали, добивая силовые и артиллерийские установки, вдруг перестали быть мишенями. Стационарные орудия той же первой линии открыли огонь — расчётливо, кучно, будто кто-то невидимый развёл канониров по целям и подал единую команду. Две метки его кораблей на карте погасли совсем; ещё несколько дрогнули, покатились прочь от крепостей, огрызаясь, — те самые корабли, что минуту назад чувствовали себя палачами при беспомощных фортах, теперь торопливо отходили, получив напоминание, что беспомощность — состояние временное и зависит исключительно от того, кто ею командует.

Хуже всего было то, что обе линии обороны, пройденные им как две отдельные помехи — сначала одна, потом другая, — теперь работали не порознь, а вместе. Первая смыкалась снаружи, вторая огрызалась изнутри, и его космофлот оказывался ровно между двумя половинами одних и тех же тисков. Ошибка была классическая, из тех, что потом любовно разбирают на разборах: считать пройденное несуществующим. Вице-адмирал Суровцев знал её наизусть, сам не раз ловил на ней чужих флотоводцев — и теперь с холодным профессиональным любопытством смотрел, как она смыкается вокруг него самого, аккуратно и без всякого злорадства, просто потому, что была к этому допущена.

На карте это отзывалось мелкими, но красноречивыми переменами. Последние вымпелы эскадры Настасьи Зиминой, которые его корабли только что неторопливо заполняли и дожимали, как дожимают заведомо проигравшего, вдруг обрели силы к сопротивлению. Полчаса назад Валериан Суровцев списал их вместе со всем остальным. Полчаса — вот и всё, что понадобилось, чтобы списанное вернулось и потребовало к себе нового внимания.

Валериан Николаевич смотрел на карту и складывал в голове простую, злую арифметику. Четыреста автономных фортов сами по себе не договорятся друг с другом даже о времени суток. Чтобы развернуть их все разом, свести огонь стационарных батарей в единый рисунок, превратить брошенный за спиной хлам в захлопывающуюся ловушку — нужен был один человек. Не храбрый. Не удачливый. А профессиональный и очень быстро соображающий. Такой, который смотрит на ту же карту, что и ты, и видит на ней не то, что уже случилось, а то, что случится, если ты, самодовольный, отвернёшься на минуту, чтобы лично погоняться по чужому линкору за восьмилетним мальчишкой и хромающей женщиной.

Он знал только одного такого.

— Васильков, — произнёс Валериан Николаевич вслух, и фамилия эта на разгромленном мостике «Елизаветы Первой» прозвучала не как ругательство, хотя по интонации отличалась от ругательства не сильно.

Всё теперь сходилось. Пока он методично, палуба за палубой, зачищал корабль Зиминой, наслаждаясь чувством почти завершённой работы, Сашка Васильков методично вводя в бой форт за фортом, отбирал у него победу. И самое обидное — сделано это было его же приёмом, тем же холодным пренебрежением к тому, что оставлено за спиной. У него это оставленное за спиной звалось фортами первой линии. У противника — самим Суровцевым.

Валериан Николаевич ещё раз, теперь коротко, взглянул на карту — так смотрят, чтобы запомнить, а не чтобы понять, — развернулся и пошёл с мостика, на ходу собирая вокруг себя взвод охраны одним движением подбородка.

— Господин вице-адмирал, поиск… — начал было старший группы.

— Поиском займутся те, кому я это приказал, — отрезал он, не сбавляя шага. — А я займусь тем, что мне только что устроили.

До собственного флагмана было далеко — слишком далеко, чтобы добираться степенно. «Новороссийск» ждал его там, снаружи, в гуще того самого сжимающегося кольца, и с каждой минутой это ожидание становилось всё менее уверенным. Ближе всего — куда ближе флагмана — торчал у внешнего борта его десантный шаттл, тот самый, на котором он и входил на «Елизавету Первую» хозяином положения. Теперь тот же шаттл предстояло использовать, чтобы это положение спасать.

На бегу его догоняла одна особенно неприятная мысль. Пока десятки его лучших людей прочёсывали чужой линкор в поисках восьмилетнего мальчишки, снаружи гибли корабли, которых не построишь заново ни за какие деньги и не вернёшь никаким приказом. Приоритеты, расставленные час назад с таким удовольствием — сначала государь, потом всё прочее, — теперь выглядели насмешкой. И, что злило сильнее всего, насмешкой справедливой: он сам, своей рукой, поменял местами важное и срочное, а Васильков всего лишь дождался, пока он отвернётся, и подобрал оброненное.

Взвод охраны быстрым шагом шёл за ним, не задавая вопросов и не отставая, — единственное, что на этом корабле работало сейчас безупречно. Коридоры «Елизаветы Первой» проносились мимо в обратном порядке: те самые переборки и трапы, которые он проходил хозяином, неторопливо и с сознанием собственной правоты, теперь летели навстречу как упрёк. На средней палубе пахло гарью и системой пожаротушения, где-то за переборками его штурмовики всё ещё гоняли беглецов, и глухой перестук их шагов сливался с перестуком его собственного взвода в один общий звук. Звук был деловитый и дисциплинированный — и совершенно не сознавал, что торопится куда-то не туда.

Валериан Николаевич выругался — коротко, ёмко, без выражения, сжал кулаки так, что перчатки скрипнули, и побежал. С верхней палубы — на среднюю, мимо следов только что отгремевшего боя, которые он теперь не удостаивал и взгляда; со средней — дальше, к внешним отсекам, туда, где у обшивки терпеливо ждал пристыкованный шаттл. Победитель, вынужденный бежать по кораблю, который только что взял, — зрелище, которое Валериан Николаевич не пожелал бы и врагу…