В эту самую минуту, несколькими отсеками ближе к корме, тонкая переборка технического яруса отозвалась коротким лязгом: решётка вентиляционного короба вылетела наружу. Изнутри её никто не отвинчивал — её снова просто вынесли. Из чёрного проёма одна за другой вытекли две фигуры, развернулись в падении и приземлились с высоты с грохотом, который на этом корабле сегодня уже никого не удивлял.

Приземлились — и тут же побежали.

Наблюдатель в спокойной обстановке, глядя на этот бег, испытал бы, вероятно, то смешанное чувство, которое испытывает человек, впервые увидевший смерч вблизи: восторг пополам с настойчивым желанием очутиться где-нибудь в другом месте. Но спокойной обстановки на «Елизавете Первой» не было уже давно, а наблюдателям, которые встретились Алексам по дороге, достались чувства попроще и погромче. Впрочем, и этих чувств им отпустили немного: на всё знакомство с железными телохранителями императора у солдат ушло секунды полторы, и продолжения знакомства не предполагалось.

Группа вражеских штурмовиков выходила из поперечного прохода, когда мимо неё пронеслось. Именно так, безлично: пронеслось. Сначала был коридор, потом два размытых силуэта и тугая волна воздуха, потом снова коридор. Солдаты открыли огонь почти мгновенно — реакции у людей Суровцева были отменные, — и это «почти» решило всё. Очереди вспороли то место, где роботы находились полсекунды назад, высекли искры из переборок и ушли в никуда. Алексы вильнули — каждый по собственной траектории, не совпадающей ни с какой человеческой логикой, и даже не потрудились ответить. Они не стали ни обезвреживать стрелков, ни атаковать, ни хотя бы попугать для порядка. Стрелки интересовали их примерно так же, как занавески интересуют сквозняк.

— Роботы обнаружены! — командир группы уже орал в общий канал, устремляясь следом. — Кормовой коридор, движутся к эскалаторам! Преследуем!

Преследовали честно: бегом, огнём на ходу, по всем правилам. Правила, к сожалению, писались для другого противника. В наставлениях по абордажному бою имелся раздел про огонь по быстро движущимся целям и даже раздел про подавление автоматических систем. Раздела про то, что делать, когда цель движется быстрее, чем ты успеваешь испугаться, в наставлениях не было — его предстояло написать выжившим.

У эскалаторов кормовой части Алексы не притормозили ни на долю секунды. Вниз они ушли одним слитным движением — через ступени, через перила, срезая пролёты, — и штурмовики ссыпались следом, продолжая стрелять. И вот тут выяснилось, зачем роботам понадобился именно этот маршрут.

Кормовые эскалаторы были заминированы — ещё до штурма, аккуратно и с умом. Мины направленного действия сидели там, где им и положено сидеть: у оснований пролётов, за панелями, под кромками ступеней — на всех тех неочевидных местах, мимо которых бегущий человек проносится не глядя. Первый взрыв ударил веером поперёк пролёта и снёс головную пару преследователей. Второй грянул ниже и левее, третий — почти сразу, справа. Эскалатор срабатывал по частям, с рваной, злой периодичностью, и каждый новый хлопок собирал свою долю. Люди падали, катились по ступеням, зажимали посечённые ноги; уцелевшие вжались в стены и уже не понимали, куда в этом мире вообще можно наступать. Обычная корабельная лестница за считанные секунды стала самым длинным отрезком пути в их жизни, а для многих и последним.

Алексы понимали. Алексы знали каждую мину этого корабля — по месту, по типу и по сектору поражения — и огибали их на полном ходу, играючи, вписываясь в невидимый слалом с точностью до ладони. Ни один из двоих не сбавил темпа ни на шаг. Они соскочили на среднюю палубу, свернули в продольный коридор и ушли в сторону следующего эскалатора — вниз, дальше, к корме.

Позади остались дым, стоны и командир группы, который, лёжа за уступом переборки с посечённой осколками триплекса щекой, доложил наверх всё, что обязан был доложить, — и, сверх обязательного, несколько слов от себя лично. В протокол эти слова не вошли, но по существу они были точнее любого протокола.

Доклад застал вице-адмирала Суровцева на разбитом мостике.

— Господин вице-адмирал. Роботы прошли кормовые эскалаторы. Эскалаторы оказались заминированы. Группа преследования потеряла большую часть состава ранеными и убитыми. Машины ушли по средней палубе в направлении следующего эскалатора. Скорость… — докладчик запнулся, подбирая уставное слово, и не подобрал. — Скорость нечеловеческая. — Помолчал и добавил уже совсем не по уставу: — Мы для них не препятствие, господин вице-адмирал. Мы для них — разметка.

Валериан Николаевич выслушал молча. Линкоры этого проекта он знал не хуже собственного флагмана, и карту «Елизаветы Первой» ему не нужно было выводить на экран — она давно висела у него в голове, со всеми ярусами и переходами. Военная профессия вообще щедра на знания, которые никогда не пригождаются, — но сегодняшнее оказалось из пригодившихся. Кормовые эскалаторы. Средняя палуба. Следующий эскалатор вниз. Он мысленно продлил эту линию до упора — и линия упёрлась точно туда, куда он и думал: в ангар с десантными модулями. Нижняя палуба.

И тогда картина собралась целиком, до последнего штриха. Телохранители императора не бегают по кораблю сами по себе: эти железяки держатся при теле объекта своего охранения — на то они и телохранители. Если железные няньки рвутся в десантный ангар, значит, туда же — другим путём, тише, медленнее — направляются сам мальчишка и его прекрасная контр-адмирал. Сесть под шумок в десантный модуль и уйти с обречённого линкора, пока все заняты стрельбой и зачистками, — план простой, дерзкий и оттого почти рабочий. Валериан Суровцев мысленно отдал должное тому, кто его составил: сам он в восемь лет планировал побеги разве что с уроков чистописания. Потом мысль о возрасте противника он аккуратно отложил в сторону — туда, где уже лежало всё необъяснимое, накопившееся за этот день. С необъяснимым он разберётся после победы; до победы, по его расчётам, оставалось меньше часа.

— Всем свободным группам, — приказал вице-адмирал Суровцев. — Ангар нижней палубы. Бегом.

Свободных групп, в том числе и на пути у роботов оказалось больше, чем хотелось бы роботам, — и меньше, чем понадобилось бы людям.

Очередной заслон ждал их у поворота к эскалатору: несколько человек из абордажной группы успели развернуться поперёк коридора, укрыться за выступами шпангоутов и открыть огонь первыми — издалека, грамотно, в четыре ствола по двум целям. Они сделали всё, чему их учили, и всё, что вообще могли успеть сделать люди. Дальше счёт пошёл на секунды, и секунд этих оказалось до обидного мало. Алексы прошли простреливаемый участок на встречных курсах, ломаными зигзагами, между очередями — так проходят сквозь дождь, не намокнув, и дистанция схлопнулась в ноль. Наступила очень короткая и очень плохая пауза, наполненная звуками, которые никто не захотел бы услышать дважды: лязг перехваченного на лету оружия, хруст сминаемой брони, короткие удары, каждый из которых был для кого-то последним. Собственно бой — если это слово тут вообще применимо — занял меньше времени, чем займёт его описание в будущих рассказах.

Когда всё стихло, в коридоре лежали все штурмовики. Дышал из их лишь один.

Его оставили дышать. Возможно, случайно: роботы уже неслись дальше, не оглядываясь на результат своей короткой остановки. А возможно — затем, чтобы было кому доложить. Если так, расчёт оправдался: раненый дополз до упавшего шлема и, сипя, выдал в эфир самое ёмкое донесение этого дня:

— Не остановили… не смогли… уходят вниз. На нижнюю палубу.

Валериан Николаевич принял и это донесение, стоя всё там же, посреди чужого разгромленного мостика, и кивнул сам себе. Всё сходилось. Нижняя палуба. Ангар. Конечная точка маршрута подтверждалась уже второй раз, и вместе с ней подтверждалось главное: император в ловушке. Линкор в полной его власти, ангар — единственная дорога с борта, и дорога эта заканчивается там, где беглецов уже ждут. Впервые з вице-адмирал позволил себе то, что при большом желании можно было бы назвать удовлетворением. При очень большом желании и очень плохом освещении.

На счёт самих Алексов Валериан Николаевич больше не обольщался. Остановить их в движении не могли ни заслоны, ни мины, ни прямой огонь в упор — значит, их надо было не останавливать, а встречать. Встречать там, где движение заканчивается само собой.

— Командирам групп в ангаре, — размеренно, без единой лишней ноты проговорил Суровцев в канал. — От дверей всем отойти. У входов никого не ставить — входы отдайте им даром. Стрелков — расставляйте вдоль стен, за прикрытия, в тень. Гранатомётчиков — на верхние точки, по секторам. Никто не открывает огонь, пока оба не войдут внутрь. Дайте им войти. Дайте им дойти до середины. А потом — всё сразу, со всех сторон, в одну точку. Живых не брать.

Он не стал пояснять, что «живых не брать» относится и к машинам, у которых и жизни-то, строго говоря, не было и к людям. На корабле, где тёмные коридоры были завалены теми, кто ещё час назад шёл на штурм, философские тонкости насчёт того, кого считать живым, никого не волновали.

Командиры групп ответили короткими «принял» — без лишних слов, как и положено, когда командующий говорит таким голосом. Эфир очистился от лишних голосов так быстро, словно их там никогда и не было.

Сам Валериан Николаевич оставался на мостике «Елизаветы Первой». Логика командующего была проста: добираться отсюда до собственного флагмана долго, а развязка сражения снаружи должна была наступить гораздо раньше. Лучшая обзорная точка во всём этом секторе досталась ему вместе с захваченным кораблём, и глупо было бы ею не воспользоваться.

— Активировать тактическую карту, — бросил он через плечо. — Экраны. Всё, что оживёт.

Оживало неохотно. Центральный экран мостика погас ещё во время штурма и возвращаться к жизни не собирался, поэтому техники группы пошли в обход: подключили полевые терминалы напрямую к уцелевшим шинам, минуя сгоревшие узлы. На трофейном, взятом с бою корабле это выглядело так, словно линкор нехотя одалживал новым хозяевам немного собственного зрения. Один за другим экраны вспыхивали тусклым светом, подтягивали данные с уцелевших датчиков, и картина сектора медленно, кусками, собиралась воедино.

Самой последней поднялась объёмная тактическая карта, причём сначала — прозрачный слепок самого линкора, в котором метки своих горели одним цветом, отметки чужих — другим. Загонщики, номера, точки перекрёстного огня у ангара, тонкая двойная тропа, по которой к этой ловушке стекались две чужие метки.

Валериан Николаевич поднял на неё взгляд — так, как поднимают взгляд на давно решённую задачу, чтобы убедиться в очевидном ответе. Затем, смахнул ненужную в данный момент картинку, переведя сканеры в режим наблюдения за сектором.

Практически сразу после этого глаза его расширились.

Потом медленно сузились.

Валериан Николаевич не раз видел, как карта показывает ему неприятные вещи. Но то, что карта сообщила ему сейчас — молча, чётко и без всякого права на ошибку, вице-адмиралу очень, очень не понравилось.