На мостике линкора «Елизавета Первая» война выглядела нарядно. Огромный боевой экран занимал всю переднюю переборку, освещение было притушено до парадного полумрака, и офицеры двигались и докладывали с той особой выправкой, которая появляется у людей, знающих, что на них смотрит император. Император действительно смотрел — из кресла справа от командующей, и смотрел, надо признать, на всех сразу.

Контр-адмирал Зимина стояла перед экраном, сцепив руки за спиной.

Противник того стоил. Сто четыре вымпела вице-адмирала Суровцева висели в двухстах сорока тысячах от первой «линии» — походный ордер, ровные кильватерные колонны, строгие интервалы. Главный калибр крепостей, как и кораблей, доставал на двести тысяч, и обе стороны знали эту цифру наизусть, поэтому лишние сорок тысяч читались легко, как заголовок: мы пришли, мы никуда не торопимся, любуйтесь. Суровцев остановил флот с точностью ювелира — на границе, за которой вежливость заканчивается и начинается баллистика.

— Дистанция двести сорок, стабильно, — доложил старший артиллерийский офицер линкора, обладатель голоса диктора и лица человека, которому этот голос давно надоел. — Не приближаются.

— Вижу, — сказала Зимина. — Стоят и позируют. Запишите в журнал: противник прибыл и произвёл на нас впечатление. Пусть у историков будет всё необходимое.

Арифметика её спокойствия пересчитывалась в уме за секунду и от каждого пересчёта делалась только приятнее. На каждый вымпел противника первая «линия» отвечала четырьмя крепостями — четыре к одному, соотношение, при котором в академии меняют условие задачи, потому что решать такую скучно. За спиной первой «линии» стояла вторая, сто пятьдесят единиц. Полторы сотни, а не две, поскольку полусотню выпросил себе капризный тыловой адмирал, — но и полутора сотен крепостей хватало с избытком, чтобы никакой ловкач не проскочил первой «линии» за спину и не устроил там себе праздник.

Император войну переносил серьёзнее всех присутствующих. Восьмилетний государь держался на мостике с достоинством человека, которому объяснили, что при подданных бояться нельзя, и который принял это к исполнению буквально: за это время он ни разу не спросил, когда всё начнётся, не попросил ничего, кроме воды, и не отвлёкся от тактической карты. На коленях у него лежал планшет с её уменьшенным дублем, и государь время от времени сверял большую карту с маленькой — так, словно проверял, не сговорились ли они между собой что-нибудь от него скрыть.

— Госпожа контр-адмирал, — спросил он, не отрываясь от планшета, — почему они остановились?

— Потому что идти им некуда, государь. Впереди у них двести тысяч очень неуютного пространства.

Император кивнул с видом человека, занёсшего ответ в память до выяснения обстоятельств.

Следующие полчаса прошли в занятии, которое уставы называют наблюдением за противником, а личный состав — ожиданием. Коменданты первой «линии» докладывали готовность каждые десять минут, и доклады совпадали слово в слово, что в военном деле считается высшей формой поэзии. Вторая «линия» подтверждала позиции ровно тем же тоном. Единственным, кто не отчитывался, был тыл.

— Связи с группой контр-адмирала Василькова по-прежнему нет, — доложил вахтенный офицер. — Рукава экранируют. Последняя квитанция — до входа в туманность.

— Не удивлена, — сказала Зимина. — Человек выпросил у меня пятьдесят крепостей и место, где его никто не найдёт. Мечта любого мужчины его возраста. Продолжайте вызывать по расписанию.

Про себя она отметила беспокойство размером с горошину и решила, что горошине придётся подождать. Перед носом у неё стояли сто четыре вымпела, а горошины принимаются к рассмотрению по остаточному принципу.

Уверенность, не находящая выхода, бродит в военном человеке, как молодое вино в закупоренной бочке. Простояв перед экраном ещё четверть часа, Зимина честно призналась себе, что ей хочется поговорить. Не с флагманами, не со штабом и не с комендантами линий. С противником.

Причина у этого желания имелась, и имя ей было — «Новая Москва».

Несколько дней назад, в том секторе, они с Суровцевым разыграли почти сегодняшнюю позицию. Тогда у неё была линия всего в пятьдесят крепостей, у него — тридцать пять вымпелов, включая «золотые» гвардейские крейсера — красивые до неприличия машины, на которых ходят люди, считающие невозможное вопросом расписания. По всем учебникам атака на линию была самоубийством. Суровцев атаковал. «Золотые» прошли открытое пространство под огнём, дожили на последних процентах мощности энергополей — но дожили и зашли крепостям за спину, туда, где у линии не было ни огня, ни манёвра, ни гордости. А потом, пока государь император и первый министр Граус вели переговоры и орудия вежливо молчали, этот человек попросту увёл её крепости с собой. Вывел из сектора, как воришка выводит лошадь с чужой конюшни: неторопливо, ласково и не оглядываясь.

Зимина не любила вспоминать про «Новую Москву». Поэтому вспоминала её ежедневно.

Из того сражения она вывезла два приобретения. Первым был рапорт о потере пятидесяти крепостей — документ, при перечитывании которого у неё до сих пор напрягалась челюсть. Вторым — знание, которое стоило дороже рапорта: Валериан Николаевич не делает эффектных жестов. Всё, что выглядит у него эффектным, при разборе оказывается расчётом — выполненным заранее, вычищенным до блеска и предъявленным публике в последнюю секунду, чтобы публика ахнула и не успела заметить, сколько за этим стояло черновиков.

Сегодня всё стояло иначе. Сегодня любой ловкости противника предлагалось разбиться об арифметику, а арифметика — единственный противник, которого нельзя обаять. Реванш был накрыт, как стол к приходу гостей, и хозяйке простительно хотелось убедиться, что главный гость оценил сервировку. Пару ласковых Настасья Николаевна заготовила ещё с утра. К ним прилагались запасные из жаргона.

— Связь, — кивнула она, не оборачиваясь. — Персональный запрос на «Новороссийск». Вице-адмиралу Суровцеву от командующей объединённой эскадрой. Канал открытый, шифрование не тратить.

— Есть запрос на «Новороссийск», — отозвалась офицер связи и после паузы уточнила: — Открытым текстом, госпожа контр-адмирал?

— Открытым. Пусть слушают все его сто четыре вымпела. Считайте это заботой о личном составе противника: ему полезно знать, кто им командует.

Император поднял голову от планшета.

— Вы предложите ему сдаться?

— Нет, государь. Я пожелаю ему удачи.

— Это военная хитрость?

— Это вежливость, государь. Самая обидная из её разновидностей.

Запрос ушёл в эфир. Зимина ждала, глядя на далёкую россыпь чужих отметок, и мысленно репетировала первую фразу — что-нибудь про то, не заблудился ли Валериан Николаевич по дороге и не подсказать ли ему обратную. Фраза была не Бог весть что, но на разогрев годилась: основной репертуар шёл следом.

Мостик тем временем сделал вид, что ничего особенного не происходит, и сделал это плохо. Разговоры на постах стихли до служебного минимума. Старший артиллерийский офицер принялся перепроверять таблицы, которые проверял час назад. Двое офицеров навигационной группы обнаружили у себя неотложные дела у пультов, расположенных ближе всего к посту связи. Открытый канал на флагман противника — развлечение, которое на войне случается реже, чем награды, и экипаж «Елизаветы Первой» не собирался пропустить ни слога.

— Запрос принят бортом «Новороссийска», — доложила офицер связи. — Подтверждение приёма есть. Ответа нет.

— Повторите.

— Повторяю запрос… — Пауза вышла длиннее уставной. — Подтверждение есть. Ответа нет.

Это было хуже, чем «канал не отвечает». «Канал не отвечает» означает помехи, поломку антенны, вахтенного разгильдяя — что угодно, на что можно свалить. «Подтверждение есть, ответа нет» означает ровно одно: тебя услышали и с тобой не хотят разговаривать.

— Третий раз, госпожа контр-адмирал? — осторожно спросила офицер связи.

— Не надо третий, — отмахнулась Зимина. — Мы не к соседям в дверь стучимся.

— Запись обоих запросов сохранить? — спросила офицер связи и, аккуратно выбирая слова, добавила: — Для журнала.

— Сохраните. История любит документы. Особенно те, которые кого-нибудь ставят в неловкое положение. А этот — ещё посмотрим, кого поставит.

Она отошла от экрана и села в командирское кресло, поймав себя на чувстве, которое сперва не узнала, а узнав — не одобрила. Она расстроилась. По-настоящему, по-человечески — как расстраивается артист, которому отменили выступление: речь заготовлена, зал собран, аппаратура работает, а единственный зритель, ради которого всё затевалось, не пришёл.

— Не отвечает, — сообщила она императору, хотя император слышал всё сам. — Что ж. Запишем и это.

— Почему он молчит? — спросил Иван.

— Испугался, полагаю. — Зимина позволила себе улыбку. — И это, государь, лучший комплимент нашей позиции из всех возможных. Вице-адмирал Суровцев не дурак: дураку гвардию не доверяют. Он смотрит на наш строй и видит то же, что видим мы: четыре крепости на каждый его вымпел, плюс — вторую «линию» за спиной первой и ни одной щели, куда можно было бы просунуть его любимую наглость. В прошлый раз ему хватило количества вымпелов, потому что счёт был за него. Сегодня счёт в нашу пользу, а со счётом он спорить не станет. Разговаривать со мной перед боем, который он проиграет, ему неинтересно. Разговаривать со мной вместо боя — унизительно. Вот он и молчит.

— А если противник не станет атаковать? — спросил император. — Просто будет стоять?

— Значит, будет стоять и стареть, государь. Мы на своей позиции, снабжение за нами, планета за нами. Время работает на того, кто обороняется в порядке и сытости.

Император выслушал её не перебивая. Он слушал взрослых с пугающей добросовестностью — не кивая раньше времени и не делая вид, что понял, если не понял. Потом опустил глаза на планшет, и между его бровями появилась складка, которой у восьмилетних быть не положено.

— Говорите, он испугался, — сказал он наконец.

— Уверена в этом, ваше величество.

— Тогда посмотрите, пожалуйста, что он делает, пока боится.

Государь император поднял руку и указал пальцем на тактическую карту.

Контр-адмирал Зимина посмотрела. Сначала — из вежливости, которую положено оказывать монархам. Потом — по-настоящему.

Походный ордер противника ломался. Ровные кильватерные колонны, которыми она четверть часа назад любовалась, расплетались с холодной аккуратностью хорошо отрепетированного манёвра: корабли перетекали с места на место, интервалы сжимались, эшелоны наслаивались друг на друга, и вычислитель «Елизаветы Первой», спохватившись, уже дорисовывал поверх этого движения прогноз будущего построения — тонкими линиями, от которых у неё медленно холодело в затылке. Сотня вымпелов собиралась не в оборонительный порядок и не в отходную колонну. Она выстраивалась в три атакующих конуса, и острия всех трёх смотрели на её «линию».

На мостике этого ещё никто не произнёс вслух. Вычислителю интонации не положены, докладам — эмоции, командующей — растерянность; из всех троих условие пока соблюдал только вычислитель. За спиной Зимина услышала, как старший артиллерийский офицер вполголоса потребовал повторный расчёт, и впервые за вахту в голосе диктора обнаружилась заинтересованность.

— Итак, господин Суровцев не испугался, — сказал восьмилетний государь всероссийский, не опуская пальца. — Он занят делом.

Молчание Суровцева обрело перевод.