— Сураж-4 и прилегающий сектор на тактическую карту, — приказал я, возвращаясь в кресло. — Полную картину, со всеми отметками. И вычистите с неё всё, что не движется: любоваться будем после боя.

Сфера развернулась во весь масштаб. Сураж-4 занял её середину — аккуратный, безмятежный, похожий на глобус из кабинета географии, которому никто не объяснил, что вокруг него собираются воевать. По тёмную сторону планеты зажглись метки моей полусотни, по светлую — метки эскадры Зиминой, готовившейся к официальной части приёма. А с внешнего края сектора к планете по-прежнему тянулись три серых рукава.

На тактической карте «туман войны» выглядит оскорбительно скромно: ни сигнатур, ни отметок целей, ни единой цифры — просто размытая полоса, о которой сканеры вежливо докладывают: «здесь мы ничего не знаем». Военный человек не любит мест, о которых ничего не знает. Военный человек, у которого такое место ползёт прямо к охраняемой планете, не любит их вдвойне.

— Анфиса Сергеевна, — позвал я. — Взгляните на эти три колбасы. Что скажете?

Лейтенант Завадовская подошла к креслу и с полминуты равнодушно изучала сферу.

— Скажу, что вот эти две мне не нравятся, — сообщила он наконец. — Идут в лоб, как по расписанию. А третья гуляет, будто в отпуске.

— Вот именно это мне в ней и нравится.

Два ближних рукава действительно шли к Суражу-4 быстро — и шли действительно с расписанием, подогнанным к подходу Суровцева с парадной стороны планеты. Вражеская эскадра приближалась оттуда, туман подползал отсюда, и сходились они у Суража-4 практически одновременно, с точностью, которая сделала бы честь вокзальному табло. В природе такие совпадения не водятся. В природе вообще мало что происходит одновременно, если этого никто не организовывал.

— Анфиса Сергеевна, дайте на сферу график хода обоих ближних рукавов. Скорость по времени, за последние часы.

График лёг поверх карты двумя ломаными, и обе выглядели близнецами: разгон — сброс, разгон — сброс. Рукава дышали. Автономные зонды РЭБ так не ходят: автоматика, получившая маршрут, держит ровную крейсерскую скорость от старта до финиша — ей некуда торопиться и не перед кем осторожничать. А эти двое регулярно врубали форсаж, выжимали из движков всё, что те могли отдать, потом словно спохватывались и гасили ход до первой крейсерской. Так механизм не движется. Так движется человек, который опаздывает и не хочет, чтобы это заметили: бежит тёмными переулками и переходит на степенный шаг под фонарями.

Значит, внутри серых рукавов кто-то сидел. Кто-то живой, с нервами и командирскими полномочиями; кто-то, кто давил на газ на пустых участках и сбавлял, подходя к зонам, где наши сканеры цеплялись за края завесы. Зонды шли не сами по себе — их несли вокруг себя, как ширму, и время от времени рука, державшая ширму, вздрагивала.

Третий рукав на этом фоне был образцом пролетарской дисциплины: полз медленно, ровно, без единого рывка и, хотя расстояние до планеты формально сокращал, делал это с ленцой, а курс его уводил далеко в сторону от Суража-4. Он напоминал гостя, который громко объявляет, что направляется к столу, а сам потихоньку дрейфует в сторону гардероба. Такого гостя можно не караулить. Такого гостя достаточно не выпускать из виду.

— Анфиса Сергеевна, третий рукав — на автоматическое сопровождение. Любое изменение курса или хода — доклад немедленно, в любое время.

— Есть на сопровождение, — отозвалась Завадовская тоном человека, который уже минуты три держал палец над нужной клавишей.

— Что ж, друзья, ставлю адмиральский паёк: в двух ближних рукавах — вражеские корабли.

— Не приму, — отказался Пападакис. — Ставить против вас глупо, а за вас здесь и без меня вся вахта.

Убедиться в собственной правоте — удовольствие, которое на войне выдают маленькими порциями и с обязательной нагрузкой: раз ты прав — изволь теперь что-то делать. Два опасных маршрута означали два узла перехвата, и именно под них я с самого начала просил две полусотни. Полусотня у меня осталась одна. Арифметика подсказывала решение, которое не понравилось бы ни одному преподавателю тактики: делить и без того скромный заслон пополам. Но преподаватели тактики редко оказываются в положении, когда рукавов два, полусотня одна, а времени — вообще нисколько.

— Аякс, — сказал я. — Общий канал со старшим каравана и капитанами всех буксирных сцепок.

— Есть общий канал. — Айк взялся за пульт, но не удержался: — Осмелюсь доложить: в вахтенном журнале я уже прибрался. Там, где значилось «не воспрепятствовал», теперь значится «оказал всемерное содействие».

— Задним числом?

— Задним числом, зато от души.

Я решил считать это боевым слаживанием.

— И вот ещё что, капитан. Пока связи с флагманом нет, все распоряжения по полусотне идут от моего имени и под мою ответственность. Запишите это в журнал сразу, а не задним числом.

— Уже пишу, — с достоинством отозвался Пападакис. — Настоящим числом.

Через пару минут над пультом связи повисла гроздь окошек: старший каравана и капитаны сцепок — лица усталые, воротники расстёгнутые, за спинами тесные рубки, в которых пахнет, судя по всему, горячим металлом и остывшим кофе. Буксировщики — особая каста: возят самое тяжёлое, и удивить их нельзя ничем, кроме внеочередного отпуска.

— Говорит контр-адмирал Васильков. Слушайте боевое распоряжение. Форты делим на две равные группы, по двадцать пять крепостей. Первая группа — узел перехвата один, поперёк ближнего рукава. Вторая — узел два, поперёк дальнего. Координаты в ваших вычислителях, маршруты рассчитаны заранее. Постановка фронтом, стандартные интервалы, общее поле сомкнуть. Задача — встреча непрошеных гостей, если таковые обнаружатся. Вопросы?

— Разрешите один, господин контр-адмирал, — отозвался старший каравана голосом человека, которого подняли с четвёртой за сутки вахты. — После постановки отходить нам куда?

— Никуда. Это второй пункт распоряжения. Буксирам остаться при крепостях, внутри общего защитного поля. Сцепки не разбирать дальше рабочего положения. Если рукава сменят маршрут, вы перецепите и перетащите крепости на новые точки быстрее, чем я успею об этом приказать.

На маленьких экранах произошло движение — капитаны переглядывались, каждый в своей рубке, отчего казалось, что они переглядываются сквозь пустоту. Обычно буксиры отгоняют в тыл первым же пунктом любого боевого приказа — подальше, чтобы не путались под орудиями. Оставить их под полем означало признать их частью боевого порядка. Извозчики оставались при каретах — и, полагаю, впервые за эту войну почувствовали себя не обозом, а ценным имуществом.

— Есть остаться при крепостях, — сказал старший каравана, и сонности в его голосе заметно поубавилось.

— И последнее. Передайте коменданту линии: государь император лично велел похвалить его за построение. Дословно — «строятся аккуратно».

Пауза на канале вышла длинная.

— Передал, — доложил наконец старший каравана. — Спрашивает, что ему за это будет.

— Ничего не будет. Это просто похвала.

— Так и передам, господин контр-адмирал. Но он не поверит.

— Я и не рассчитывал.

Канал распался на темнеющие окошки, и полусотня фортов пришла в движение.

Наблюдать за манёвром тяжёлых крепостей — занятие для людей с крепкими нервами и свободным вечером. Буксиры разворачивали сцепки с той основательностью, с какой грузчики выносят рояль: тройки фортов покачивались на магнитных тросах, двигатели выдавали тягу аккуратными порциями, и вся картина излучала такое спокойствие, словно вся эта процессия направлялась на плановую передислокацию куда-нибудь в глубокий тыл. Первая стая уходила к ближнему узлу, вторая — к дальнему. Расстояние между ними росло, и вместе с ним росло неприятное ощущение, что я делю надвое ладонь, которой собираюсь ловить тех, кто должен вот-вот показаться.

Я отогнал это ощущение единственным доступным военному человеку способом — работой.

— Анфиса Сергеевна, узлы перехвата на карту. Крупно.

Карта прыгнула масштабом. Две расчётные точки висели точно на осевых линиях рукавов — там, где серые полосы, продолжи они движение, упрутся в заслон всей своей невидимой начинкой. Я вёл пальцем по дугам маршрутов, проверяя каждую: ширина фронта постановки перекрывала рукав с запасом по краям, дистанция позволяла крепостям работать всем бортом, а планета оставалась за спиной заслона — как и положено тому, ради чего заслоны вообще выставляют.

— Капитан Пападакис, найдите изъян, — предложил я. — Официально разрешаю.

Айк, стоявший за креслом с заложенными за спину руками, наклонился к сфере.

— Изъян один, — сказал он после паузы. — Если в рукавах пусто, вы будете глупо выглядеть.

— Переживу. Глупо выглядеть — самая дешёвая из военных потерь.

— А если там не пусто, но много?

— Тогда глупо выглядеть будет кто-то другой.

Пападакис хмыкнул и выпрямился. Его маленькие глазки, я заметил, смотрели на рукава с тем интересом, с каким охотник смотрит на дичь.

В рубке тем временем установилась особенная тишина — рабочая, из тех, что не требует команды «разговоры прекратить». Операторы переговаривались вполголоса, дежурный офицер докладывал курсовые поправки почти шёпотом, и даже вентиляция, казалось, старалась гнать воздух без лишнего шума. Экипаж понял всё без объяснений: если командир двигает крепости поперёк невидимых дорог, значит, по этим дорогам кто-то едет.

Пока сцепки ползли к точкам, я ещё раз, уже без свидетелей, прогнал в голове цепочку рассуждений. Решение принималось в одиночку, без связи и без одобрения сверху, а такие решения полезно проверять на прочность самому — до того, как их проверит противник. Форсаж и сброс. Ломаные-близнецы. Подход, подогнанный под чужое расписание. Ленивый третий, уползающий к гардеробу. Цепочка держалась. Я мысленно извинился перед преподавателями тактики за поделённый надвое заслон — и признал, что на их лекциях про такую ситуацию действительно ничего не говорили.

— Первая группа на точке, — доложила Завадовская. — Начали постановку.

На сфере, поперёк ближнего рукава, метки крепостей стали ложиться одна за другой — ровно и плотно, как патроны в обойму. Когда легла двадцать пятая, вокруг группы проступил бледный контур сомкнутого защитного поля, и внутри контура тесной гроздью прижались метки буксиров. Извозчики остались при каретах.

— Вторая группа на точке, — сказала Завадовская спустя ещё четверть часа. — Постановка завершена. Поле сомкнуто, буксиры внутри. Обе группы докладывают готовность.

— Рукава?

— Курс прежний, господин контр-адмирал. Оба идут точно на заслоны. Пульсация скорости сохраняется. — Она помедлила и добавила: — Третий продолжает удаляться в сторону от планеты. Медленно и с достоинством.

— Пусть удаляется. Ему за это даже спасибо скажем — потом.

Я откинулся в кресле и позволил себе выдох. Один, глубокий, совершенно не по уставу.

— Рано выдыхаете, — заметил Айк, не поворачиваясь от сферы.

— Знаю. Это аванс.

Картина на тактической сфере сложилась наконец в то, что я хотел видеть с самого начала: планета посередине; наша главная эскадра с парадной стороны, где ей вот-вот предстояло встречать гостей официальных; а с чёрного хода, поперёк двух серых дорог, встали два заслона по двадцать пять крепостей каждый, с извозчиками при каретах и сомкнутыми куполами полей, так что между заслонами и рукавами не оставалось уже ничего, кроме пустоты и времени, которое таяло с каждой отметкой хронометра.

Расчёт был простой. Если скорость тумана не врала — а до сих пор она врала только о причинах, но не о цифрах, — головной рукав встречался с первой группой примерно через минут десять.

Пусть стучат.