Радость пришла раньше, чем Зимина успела её отцензурировать.

Неприличная, неуместная, ничем не оправданная радость человека, которому только что доказали, что он ошибался, — и который в ответ хочет сказать спасибо. Суровцев шёл в атаку. Суровцев не собирался стоять и стареть. Спор о том, можно ли прорвать её построение, переносился из области штабной переписки в область баллистики, и вести его предстояло уже не аналитикам, а ей самой — из четырёхсот стволов главного калибра.

— Госпожа контр-адмирал улыбается, — заметил император, не отрываясь от карты.

— Госпожа контр-адмирал работает, государь. У этой работы сегодня хорошее настроение.

Дальше всё пошло по процедуре, которая любит, когда её не торопят. По первой «линии» прошла команда полной боевой готовности, и крепости подтверждали её одна за другой, сектор за сектором. Вторая «линия» доложила о развороте дежурных секторов на угрожаемое направление. «Елизавета Первая» подобралась — незаметно для глаза и очевидно для любого, кто прожил на боевых кораблях достаточно, чтобы чувствовать смену корабельного настроения кожей.

Причин у хорошего настроения было две, и Настасья Зимина честно отличала их друг от друга. Первая называлась «я выиграю это сражение» и была служебной. Вторая называлась «это будет моё сражение» и служебной не была никак.

За свою карьеру Настасья Николаевна стояла рядом со многими командующими на многих мостиках — именно что рядом: на шаг позади и на полтона тише. Когда возле императора находятся люди, чьи фамилии в академии произносят с придыханием, контр-адмиралу положено подавать реплики, готовить расчёты и вовремя соглашаться. Роль вторых номеров она выучила давно и играла безупречно, что нисколько не мешало ей эту роль ненавидеть.

Сегодня первых номеров не было. Судьба расчистила ей сцену с основательностью, которую хотелось считать комплиментом. Вице-адмирал Хромцова — Агриппина Ивановна, женщина, при появлении которой любой командующий на любом мостике автоматически переходил в разряд присутствующих, — увела свои флагманы куда-то за край карты вместе с сестрой императора — задание было до того секретным, что о нём не полагалось даже гадать. Адмирал Пегов оставил почти все свои корабли в «Новой Москве» и командовал теперь главным образом воспоминаниями о них. Гревс пребывал в том же положении: адмирал без дивизии, что по флотским меркам примерно то же, что дирижёр без оркестра: руками махать можно, музыки не будет.

Оставался Васильков.

С Александром Ивановичем было сложнее, потому что с Васильковым всегда было сложнее. Талант космофлотоводца Настасья Николаевна за ним признавала — про себя, молча и по возможности нерегулярно. Сердилась она на другое. Из всех, кто слушал её план предстоящего сражения, только он позволил себе в этом плане усомниться. Вслух. При имперские. С вопросами. Все кивали — он спрашивал. И теперь, вместо того чтобы кивать вместе со всеми, сидел на орбите с обратной стороны планеты, с полусотней ворованных у неё крепостей, и караулил мифическое нападение с «тыла», существовавшее, по всей видимости, в единственном экземпляре — в его богатом воображении.

Ну и пусть сидит. Зимина позволила себе ровно столько злорадства, сколько уместно в присутствии императора, то есть беззвучное. Пусть смотрит на свою тактическую карту. Оттуда будет прекрасно видно, как она разбирает эскадру Суровцева на кирпичики. Кирпичики Настасья Николаевна мысленно уже пронумеровала. В академии сражения разбирают по фамилиям командующих: сражение такого-то, манёвр такого-то. Сегодняшнее будут разбирать по фамилии «Зимина», и мысль эта сидела в ней ровно и удобно, как хорошо подогнанный китель.

Злорадство — блюдо, которое остывает быстрее, чем его успеваешь распробовать.

Дозлорадствовав, Зимина обнаружила под ним факт, который никуда не делся и деваться не собирался: крепости, из которых она сегодня построит свою победу, привёл сюда именно Васильков. Все до единой. Собрал, выпросил, украл, отбуксировал — глаголы можно было выбирать по вкусу, итог не менялся. Соотношением четыре к одному, которыми она любовалась на карте, не свалились с неба — их притащили на магнитных тросах через половину сектора, и у этой работы были имя, фамилия и невыносимая манера задавать вопросы. Человек обеспечил ей соотношение сил, о котором командующие пишут мемуары, а в благодарность получил слежку за туманностью и её испорченное настроение.

Стало жаль. Не по-командирски, с занесением в рапорт, а по-человечески. Сердиться расхотелось совсем: сердитость на Василькова была продуктом со сроком годности, и срок этот с каждым разом делался короче. А следом, безо всякого перехода, Настасья Николаевна поймала себя на том, что думает о нём дольше, чем требует военная необходимость, и совершенно не о том, о чём она требует. Снова.

Она закрыла эту тему, как закрывают иллюминатор: одним движением и на все задрайки. Не время для глупостей. Глупости подождут в очереди — сразу за горошиной.

Тем более что противник уже закончил перестроение. Три «конуса» на карте налились плотностью и перестали быть прогнозом вычислителя: теперь это были тела — тяжёлые, компактные, с аккуратно подобранными основаниями и очень понятными намерениями. Император рассматривал их с исследовательским интересом человека, которому показывают устройство мира с той стороны, с которой его обычно не показывают. Вопросов он пока не задавал — копил.

— Что ж, тем лучше, — сказала Зимина, обращаясь к Ивану Константиновичу так, как докладывают равному, без скидок на возраст. — Три малых «конуса» вместо одного общего. С одной стороны, у противника больше вариантов для манёвра: три острия можно втыкать в три разных места. С другой — чем меньше «конус», тем слабее его сводное защитное поле. Мы быстрее его истончим и доберёмся до нимидийской брони. Броня у них хорошая, государь, спорить не стану. Но, против крепостных орудий — она недолго продержится.

— А как поступили бы вы?

— Шла бы одним большим, — ответила Настасья Николаевна, не задумываясь. — Если уж подставляться под крепостной калибр, то так, чтобы поле дожило до конца дистанции. Но господин вице-адмирал моих советов не спрашивает. Сегодня это его главная ошибка.

Объяснять мальчику нравилось ей самой — это Настасья Николаевна признавала неохотно и исключительно про себя. Слушатель попался редкий: из тех, кто запоминает с первого раза, а переспрашивает только по существу.

Доклад с поста слежения пришёл раньше, чем император успел задать следующий вопрос: «конусы» вышли на линию атаки, головные корабли пересекли отметку двести тысяч километров.

Дальняя граница огня. С этого рубежа стационарные орудия крепостей уже доставали до целей — в том смысле, в каком рука достаёт до верхней полки: дотянуться можно, взять нечего. Плазменный заряд приходит на такую дистанцию уставшим: мощность падает до неприличного, процент попаданий — до смешного, и такой стрельбой достигаются ровно два результата: погреть противнику энергополя и порадовать собственных интендантов расходом боезапаса. Зимина не собиралась делать ни того ни другого.

Бить она собиралась со ста тысяч и ближе. Из всех четырёхсот стволов. Разом. Когда каждый заряд будет злым, а каждое попадание — обычным делом.

— Первая группа крепостей к бою готова, цели распределены, — пошли доклады старших групп, ровные, как метроном. — Вторая группа готова. Третья готова, коменданты запрашивают разрешение открыть огонь по вхождении противника в дальнюю зону.

— Не разрешаю, — отрезала контр-адмирал Зимина. — Передать по «линиям»: огонь только по общей команде с флагмана. Канонирам — держать сопровождение целей и не дёргаться.

А потом «конусы» начали разгон, и стало понятно, что Суровцев тоже умеет считать.

Прогулочным шагом под крепостной калибр не ходят. Опасный участок — от двухсот тысяч до нуля — противник намеревался проскочить на ускорении, сжав время под огнём до минимума, а дальше начиналась знакомая музыка: раздвинуть строй, расколоть его на очаги и зайти крепостям за спину. Свою партию в этой музыке Зимина однажды уже слышала и запомнила наизусть. Повторного исполнения она не заказывала.

В нос каждого «клина» противник выставил самое тяжёлое, что у него было. Дредноуты шли первыми — громадины со слоновьими энергополями, линкоры, чья работа почётна и незатейлива: принять в себя первый залп, второй, третий и умирать настолько медленно, чтобы за их широкими спинами успели доехать до цели все остальные. Лёгкие вымпелы жались за ними, как пехота за танком. Строй был плотным до дерзости: за такие интервалы в академии снижают оценку, но здесь они работали на общую защиту — корабли делились друг с другом полями, сшивая их в единый купол над каждым «конусом».

— Плотно идут, — сказал артиллерийский офицер «Елизаветы». — Красиво идут, госпожа контр-адмирал.

— На разборе полётов скажете «красиво», — отозвалась Зимина. — Дистанция.

— Сто восемьдесят тысяч. Разгон подтверждаю, ускорение растёт.

— Хорошо, — кивнула контр-адмирал, и это «хорошо» относилось не к противнику, а к расписанию: всё происходило именно в те минуты, в которые она это себе запланировала.

Шли фронтально, без затей: центральный «конус» нацелился в середину её построения, два боковых расходились к «флангам». Никакой хитрости в этом не было, и именно это и было хитростью: Суровцев предлагал ей задачу простую и рассчитывал, что она начнёт искать в ней сложную.

Терпение на войне — тот же боезапас. Его тоже можно расстрелять раньше времени.

Доклады пошли гуще.

— Первая группа: цели в захвате, огневые решения по всем секторам есть. Коменданты просят огня.

— Ждать, — сказала Зимина.

— Сто шестьдесят. Вторая группа просит огня: головной дредноут центрального «конуса» входит в зону уверенного поражения. По расчёту.

— По расчёту — не по факту. Ждать.

Она выросла перед главным экраном и неподвижно и смотрела не на сами «конусы», а на цифры при них. Цифры честнее картинок. Сто пятьдесят. Сто сорок пять. Канониры четырёхсот орудий держали пальцы над гашетками, и Зимина чувствовала через десятки тысяч километров, как всем им хочется. Хотеть им было можно. Стрелять — нет.

— Сто сорок, — произнесла она вслух, хотя цифры видели все. Счёт вслух был не докладом, а дисциплиной: пока командующая считает, ни один канонир не выстрелит раньше её голоса.

— Госпожа контр-адмирал, — тихо спросил император, — ведь они выстрелят первыми?

— Выстрелят, государь. Обязательно выстрелят, и раньше нас. Корабельные орудия слабее крепостных, к тому же им нет смысла беречь заряды — будут греть нас с дистанции, прощупывать поля. Пусть греют. Щиты крепостей сильней корабельных.

— Сто тридцать, — голос артиллерийского офицера подрагивал на нижних нотах. — Противник открыл огонь. Попадания по внешним секторам первой «линии»… поля держат, просадка в пределах прогноза.

— Вот и погрелись, — улыбнулась контр-адмирала Зимина. — Ждать.

Слово «ждать» она произнесла за эти минуты столько раз, что оно перестало быть словом и стало инструментом — тяжёлым, тупым и очень надёжным. Мостик замер. Император сидел прямо, положив обе ладони на планшет, словно придерживал его, чтобы не улетел. Вычислитель молча подводил красную черту под сотней тысяч. На «Елизавете» стало слышно то, чего в обычное время не слышат: шорох сервоприводов, чей-то вздох. Четыреста орудий ждали одного короткого слова, и слово это принадлежало ей.

— Сто двадцать. Просадка полей на головных дредноутах противника — семь процентов. Они форсируют, госпожа контр-адмирал, они проскочат…

— Не проскочат. Ждать.

— Сто десять.

Тишина на мостике сделалась такой плотной, что об неё можно было опереться.

— Сто пять.

Зимина набрала воздуха.

— Сто тысяч. Отметка пройдена!

— Огонь!