— Государь император на канале, — доложила лейтенант Завадовская. — Лично. Запрашивает контр-адмирала Василькова.

Слово «лично» она произнесла с той бережной интонацией, с какой докладывают о неразорвавшемся снаряде в жилом отсеке. Вахта мгновенно сделалась очень занятой: штурман обнаружил на своём пульте нечто захватывающее, оператор вооружения тоже, и даже Айк Пападакис взглянул на меня с сочувствием человека, повидавшего немало разговоров в эфире.

Я ждал этого вызова с той секунды, когда Настасья Николаевна оборвала связь на середине моего вдоха. Вопрос состоял лишь в том, кто окажется на экране — она с обещанной расстрельной командой или судья рангом повыше.

— Аякс, — сказал я, поднимаясь из кресла. — Хочешь что-нибудь сказать мне перед разговором?

— Хочу. — Грек страдальчески сморщился. — Александр Иванович, если вас разжалуют, с меня первого спросят, почему не воспрепятствовал.

— Запиши в вахтенный журнал, что препятствовал. Я подтвержу.

— Правда подтвердите?

— Нет.

— Так я и знал, — вздохнул Айк и на всякий случай отъехал вместе с креслом за пределы обзора камеры. Опыт у него теперь имелся.

— Выводите на экран, Анфиса Сергеевна. Его величество не любит ждать, а я сегодня и без того злоупотребил его терпением.

Главный экран ожил.

Государь сидел в командирском кресле своего флагмана — прямой, застёгнутый, официальный, и рубка за его спиной уходила в глубину кадра ровными рядами постов. Справа от кресла стояла контр-адмирал Зимина. Лицо у неё было спокойное и вежливое, а я достаточно изучил это лицо, чтобы знать: спокойствие и вежливость — два сигнальных флага, которые она поднимает перед стрельбой на поражение.

— Александр Иванович, — произнёс государь без предисловий. — Расскажите мне про форты. Я вас внимательно слушаю.

У меня имелось три варианта. Покаяться — скучно и, главное, преждевременно. Идти в атаку — самоубийственно: с атакующим адмиралом разговор короткий, а с атакующим адмиралом, который к тому же неправ по форме, ещё короче. Оставался третий путь, проверенный поколениями военных людей: искреннее, честное, глубокое непонимание того, из-за чего весь шум.

— Докладываю, ваше величество. Во исполнение полученного от вас разрешения на заградительные меры с тыльной стороны планеты мною приняты заградительные меры. С тыльной стороны планеты.

— Основательные вышли меры, — принял мою игру государь, игриво улыбнувшись.

— Не смею спорить с вашим величеством.

Зимина беззвучно произнесла что-то одними губами. Читаю по губам я неважно, но тут справился без словаря.

Государь чуть подался вперёд, и мне перестало нравиться происходящее — не потому, что он сердился, а потому, что он не сердился совсем.

— Александр Иванович. Когда вы подошли ко мне в коридоре после совещания, вы просили разрешения прикрыть опасные направления. Я представил себе дозор: десяток крепостей, ну два. Вы, полагаю, уже тогда представляли себе половину резерва. И вы знали, что я представляю себе десяток. — Он помолчал. — Поправьте меня, если я ошибаюсь.

Поправлять было нечего. Мальчик разобрал мою нехитрую комбинацию с точностью хронометра, вслух и при свидетелях, причём проделал это без единой ноты обиды — так шахматист называет чужой ход, прежде чем ответить своим.

Врать ему было бесполезно. Есть категория людей, которых обманывать не то чтобы стыдно, а попросту непродуктивно: они видят механику фокуса раньше, чем ты успел достать платок из рукава. Я подозревал за государем это качество давно. Теперь подозрение перешло в разряд установленных фактов.

— Виноват, ваше величество, — сказал я. — Недопонял.

— Не думаю, — ровно ответил государь. — Но пусть будет «недопонял».

Зимина шагнула ближе к креслу.

— Ваше величество, позвольте. — Голос у неё был деловой, без единой трещины. — Расчёты вам известны. Я настаиваю: форты возвращаются на позиции. Все до единого. Немедленно, пока буксиры не растащили резерв окончательно.

— Не получится, Настасья Николаевна.

— Получится, Александр Иванович. Вы удивитесь, как быстро получается, когда исполняют приказ, а не изобретают собственный.

— Дело не в исполнительности. — Я вывел на свой экран тактическую проекцию, зеркальную той, что висела перед ними. — Дело в физике и кинематике. Буксир с тремя крепостями на магнитных тросах разворачивается медленнее, чем ссорятся адмиралы. Головной караван уже за геоидом. Чтобы вернуть его, нужно погасить ход, развернуть сцепки, снова разогнаться, привести крепости назад и расставить по секторам. Это манёвр не на минуты, и я приглашаю любого штурмана эскадры проверить данную арифметику. — Я выдержал паузу. — Кто не верит мне, пусть поверит вице-адмиралу Суровцеву. Он подойдёт раньше.

— Вот именно поэтому… — начала было Зимина.

— Вот именно поэтому трогать головной караван бессмысленно, — закончил я за неё, чего делать, конечно, не следовало. — Он не успеет ни туда, ни обратно. Он успеет только встретить бой на половине дороги — в разобранном виде, без позиций и без общего поля. Подарок атакующей строне, а не резерв.

— Красиво излагаете, Александр Иванович, — хмыкнула Настасья Зимина. — Особенно ту часть, где вашу самодеятельность уже нельзя исправить и потому её следует узаконить.

— Спасибо, Настасья Николаевна. Над формулировками я работал дольше, чем над манёвром.

На флагманском мостике стало тихо. Государь перевёл взгляд куда-то ниже камеры — туда, где у него, судя по отблескам на лице, светилась карта. Смотрел он долго, секунд десять, и никто не решался ему помочь. Зимина стояла неподвижно. Я тоже молчал: когда судья изучает материалы дела, адвокату полезнее всего не существовать.

— Вижу, — произнёс он наконец. — Головной караван действительно уже за планетой. Пятьдесят фортов, строятся в линию. Строятся аккуратно. — Он поднял глаза. — Похвалите от моего имени коменданта, Александр Иванович.

— Передам, ваше величество. Он будет счастлив и не поверит.

— Второй караван на полпути. — Государь помолчал ровно столько, чтобы все поняли: сейчас будет решение, и обсуждению оно не подлежит. — Моё решение. Второй караван разворачивается и возвращается на прежние координаты. Настасья Николаевна, дыры во второй линии закрыть, распоряжение буксирам отдать немедленно.

— Есть, ваше величество. — В голосе Зиминой послышалось удовлетворение пополам с недосказанностью: половина — это всё-таки не «все до единого».

— Головной караван остаётся на месте. — Государь повернул голову ко мне раньше, чем удовлетворение успело смениться протестом. — Форты за планетой, на вас, Александр Иванович.

— Благодарю, ваше вели…

— Я не закончил. — Мальчик положил ладони на подлокотники. — Раз уж наши тылы волнуют вас сильнее всего на свете, вы их и возглавите. Назначаю вас тыловым адмиралом. Должность вводится с этой минуты. Обязанности простые: охранять то, что у нас сзади.

Тишина продержалась полторы секунды. За эти полторы секунды я успел мысленно примерить новое звание, найти его нелепым, обидным и, что хуже всего — точным.

Потом Настасья Николаевна засмеялась. Не усмехнулась, не спрятала улыбку в уголок рта, как делала обычно, засмеялась в голос, от души, чуть запрокинув голову, и смех у неё оказался неожиданно лёгкий, молодой, ничуть не строевой. Где-то за краем кадра сдавленно закашлялся вахтенный, маскируя ровно то же самое. Смеялись не над решением — над словосочетанием. «Тыловой адмирал». В этих двух словах умещается вся космофлотская шкала презрения: тыл на войне уважают примерно так, как в оркестре уважают треугольник: без него нельзя, но желающих на эту партию не сыщешь.

— Прошу простить, ваше величество. — Зимина приняла строевой вид с похвальной быстротой; в глазах ещё дотлевало. — По головному каравану возражений больше не имею.

Ещё бы она имела. Одно дело — уступить сопернику половину спорных крепостей. Совсем другое — пожертвовать их заведующему задворками, только что произведённому в это достоинство при всей эскадре. Первое — поражение, второе — щедрость. Разницу между ними Настасья Николаевна чувствовала так же тонко, как и наш государь, который эту разницу за полсекунды и сконструировал.

Я посмотрел на мальчика в командирском кресле, мальчик смотрел на меня, и параллельно официальной части между нами шёл второй разговор, беззвучный. Никакой должности «тыловой адмирал», разумеется, не существует: в перечне флотских званий и назначений между «контр» и «вице» ничего тылового не значится. Он выдумал её на ходу и вручил мне с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего. И выстрел этот клал двух зайцев сразу. Заяц первый, очень привлекательный на вид, только что отсмеялся справа от его кресла и больше не требовал вернуть форты. Заяц второй сидел на мостике собственного крейсера в тылу, вдали от места будущего сражения, и при всём желании не мог больше спорить с командующей эскадрой за старшинство. Мы грызлись с Настасьей Николаевной весь сегодняшний день, при штабе и при государе, — и Иван сделал из этого вывод, недоступный большинству взрослых военачальников: развёл драчунов по разным углам, каждому оставил по куску и назвал это назначением. Соломон, помнится, предлагал разрубить ребёнка. Наш ребёнок поступил гуманнее — разрубил караван.

Расчёт строился на том, что у меня хватит юмора проглотить должность и понимания — оценить цену. Расчёт был верный. Обиделся ли я? Обиделся. Немного. Настолько, насколько может обидеться человек, которого при всей эскадре определили сторожем чёрного хода, причём определил ребёнок, годящийся ему в сыновья. Обида была мелкая, вроде камешка в ботинке: идти можно, вспоминается на каждом шагу.

— Вопросы, господа адмиралы? — спросил государь.

— Никак нет, ваше величество, — ответили мы с разницей в полтакта, как плохо сыгранный дуэт.

— Тогда за работу. Скоро начнётся.

Канал погас.

Секунды три на мостике «2525» стояла уважительная тишина, потом из-за края обзора выехал Аякс вместе с креслом.

— Поздравляю с назначением, господин тыловой адмирал, — произнёс он с чувством. — Разрешите узнать: штабу тылового адмирала положен старший помощник? Я бы подал рапорт о переводе.

— Штабу тылового адмирала положен трибунал, Аякс. За шуточки и неуместные вопросы.

— Понял. Снимаю кандидатуру.

У поста связи лейтенант Завадовская улыбалась в пульт — тщательно, по-служебному, одними глазами. Вахта ожила, задвигалась, вернулась к делам, и по этой перемене я понял, что люди последние минуты сидели не дыша: ждали, что командира разжалуют прямо при них. Вместо разжалования командир получил повышение, не предусмотренное ни одним уставом. Жить можно.

Я развернул карту на весь главный экран.

За кромкой планеты, над её тёмной, не тронутой рассветом стороной, строилась моя линия. Крепости расходились по расчётным точкам; буксиры, закончив работу, отваливали в сторону. С такого расстояния крепости выглядели безобидно, как канцелярские кнопки, рассыпанные по чёрному сукну; вблизи каждая из них была способна прибить к этому сукну любой вымпел Суровцева. Я очень надеялся, что проверять это не придётся. Надеяться и рассчитывать — разные ремёсла; рассчитывал я на другое.

Тыловой адмирал — так тыловой адмирал. Название выветрится, обида рассосётся, Настасья Николаевна отсмеётся и вернётся к своим расчётам. А государь сегодня впервые на моей памяти пошутил вслух — и шутка сработала лучше любого приказа.

Пятьдесят фортов остались за мной.