Кулаки пришлось разжимать усилием воли, по одному пальцу, как разгибают заклинившую скобу. Настасья Зимина обнаружила это уже за дверями мостика и разозлилась заново: мало того что этот человек украл у неё сотню фортов за час до сражения, он ещё и заставил её маршировать по собственному линкору со сжатыми кулаками и губами, на виду у встречных вахтенных.

Ненавидела она Василькова в эту минуту совершенно искренне. Беда заключалась в другом: любила тоже искренне, и одно чувство подогревало другое, как подогревают друг друга два двигателя на общей раме. Любой другой офицер за подобный фокус был бы уже арестован, разжалован и морально уничтожен, причём порядок процедур она выбрала бы под настроение. Но Васильков не был любым другим офицером, и в этом состояла главная несправедливость её жизни: его хотелось одновременно представить к ордену и поставить к стенке за одно и то же деяние. С этим раздвоением Настасья Николаевна существовала не первый месяц, да что уж там — с первого курса Нахимовского — как живут с хронической болезнью: вылечить нельзя, нужно не расчёсывать. Сегодня расчесалось.

Оставался третейский судья. Единственный человек в эскадре, да и во всей Империи, чьё слово имело над контр-адмиралом Васильковым действительную власть. По дороге Зимина собирала доклад: коротко, по существу, без прилагательных. Прилагательные всё равно рвались наружу, и все — из того словаря, которым она при подчинённых не пользовалась.

Идти к правосудию было довольно близко. К судье полагается добираться долго: через весь город, под дождём, успевая остыть, отрепетировать речь и вычеркнуть из неё всё, что потом стыдно вспоминать. Ей достались сто тридцать метров. Личные апартаменты государя помещались на той же верхней палубе, в жилом модуле сразу за командным отсеком. Сто тридцать метров и два поворота. На первом она ненавидела Василькова целиком и с удовольствием. На втором — уже с оговорками, и оговорки злили девушку сильнее самой кражи.

В жилом модуле война заканчивалась. Переборки прятались под тёплыми деревянными панелями, светильники давали ровный вечерний свет, ковровая дорожка съедала шаги так добросовестно, что собственная походка казалась Зиминой чужой. Маленький музей мирной жизни, который линкор возил с собой, — надо полагать, чтобы экипаж не забывал, что именно защищает.

У дверей апартаментов стояли эти… Алексы.

Две фигуры ростом с человека и заметно сильнее человека, с руками, сложенными вдоль корпуса, — неподвижные той особенной неподвижностью, какой у живых не бывает. Часовой из плоти и крови всё равно дышит, моргает, переносит вес с ноги на ногу. Эти не дышали. Эти ждали, как ждёт взведённый механизм, и от их вида у Настасьи Николаевны привычно захолодило между лопатками. На затылках у обоих ровно теплились опознавательные светодиоды — единственное, если верить документации, чем Алекс-первый отличался от Алекса-второго. Зимина различать их давно перестала: по её опыту, двигаться они начинали одинаково.

Шаг укоротился сам, без команды. Тело помнило то, что голова рада была бы забыть: недавнюю историю, о которой в эскадре не говорили вслух, — когда между этими машинами с одной стороны и ею, Васильковым и Хромцовой с другой дело едва не дошло до крови. Она видела тогда, с какой скоростью умеют двигаться изделия профессора Гинце и как мало их занимают звания. С тех пор Настасья испытывала к ним ровно два чувства, страх и ненависть, и оба полагала вполне уставными. Загадкой оставалось третье, чужое: доверие. Государь доверял этим супермашинам убийства собственную жизнь. И ладно бы один государь — Таисия Константиновна, старшая сестра, которой по всем законам природы полагалось первой оттаскивать брата от опасных игрушек, доверяла Алексам едва ли не охотнее, чем людям. Объяснения этому у Настасьи Николаевны не было. Впрочем, сейчас не об этом.

— Контр-адмирал Зимина, — сказала она, выбрав точку ровно между двумя тёмными фигурами. — К его величеству. Дело срочное.

Ближний Алекс повернул голову, плавно и беззвучно. Тонкий рубиновый луч скользнул по её глазам — быстро, аккуратно и до неприличия интимно, — потом опустился к запястью и прочёл идентификационный браслет. Долю секунды машина сверялась с чем-то внутри себя.

— Доступ разрешён.

Голос у машины был ровный, без возраста и без настроения, и благодарить за него не хотелось. Зимина шагнула к двери — и не успела: створка ушла в сторону раньше, и в прихожую первым вышел хозяин.

Мальчик был уже в парадном кителе: тёмное сукно, золото эполет, всё застёгнуто до последнего крючка. Амуниция, сшитая по детской мерке, сидела на нём с той серьёзностью, от которой у Настасьи Николаевны каждый раз что-то сжималось за грудиной, — восьмилетний главнокомандующий собрался в рубку, наблюдать сражение, которое вот-вот начнётся, и, судя по кителю, собрался давно.

— Госпожа контр-адмирал. — Он поднял на неё глаза; смотреть при этом умудрялся сверху вниз. — Что случилось?

Хороший вопрос. Простой. Она открыла рот для доклада по форме и обнаружила, что формы не существует: устав не предусматривал рапорта о краже ста крепостей её боевым товарищем.

— Контр-адмирал Васильков, ваше величество. Он увёл форты второй линии обороны. — Слова наконец построились в колонну. — Буксиры утаскивают их за планету прямо сейчас. В тыл. И возвращать их этот… Александр Иванович, судя по всему, не собирается.

— Сколько? — переспросил мальчик.

Зимина отметила очерёдность: вопрос «зачем» у этого ребёнка шёл вторым. Начинал он со счёта.

— Сотню, ваше величество. Половину резерва.

Государь молчал, но лицо его работало: брови сошлись, губы сжались. Мальчик обдумывал услышанное с той сосредоточенностью, с какой взрослые обдумывают только собственные ошибки.

— Есть ещё одно, ваше величество. — Вот здесь пришлось сделать усилие, и Зимина с досадой почувствовала, что смущается, как лейтенант на первом докладе. — Контр-адмирал ссылался на вас. Он заявил коменданту резерва, а после и мне, что это вы ему разрешили.

Она приготовилась к чему угодно, кроме того, что увидела. Государь отвёл глаза. На полсекунды, не дольше, но для человека, привыкшего выдерживать взгляды целых штабов, эти полсекунды стоили признания.

— Я действительно дал Александру Ивановичу согласие, — ровно сказал он. — На заградительные меры с тыльной стороны планеты. Он подошёл ко мне после совещания и попросил разрешения прикрыть направления, которые считает опасными. Я разрешил. — Пауза вышла взрослой, выдержанной. — Число фортов при этом не обговаривалось.

Мальчик докладывал — ровно, по существу, как равный равному, без единой извиняющейся ноты. Зимина поймала себя на том, что слышит собственные штабные интонации, и не решила, льстит ей это или пугает.

Внутри у Настасьи Николаевны случились одновременно два чувства, и оба недостойные. Первое — облегчение: Василькова не солгал. Не солгал, прикрываясь именем государя, соответственно расстреливать его не придётся. Второе касалось её самой: она вдруг увидела со стороны, как выглядела бы сейчас, окажись ссылка на государя выдумкой, — мстительной женщиной, прибежавшей топить обидчика. Васильков не солгал. Он поступил хуже: сказал правду и растянул её на сто фортов.

— Заградительные меры, ваше величество, — это десяток крепостей, — проговорила она, следя за собственным тоном, как канатоходец за тросом. — Ну, два десятка. Сто единиц — это уже не мера. Это половина нашей второй линии.

— Арифметику я понял, Настасья Николаевна. — В голосе мальчика прорезалось что-то металлическое, отцовское, и Зимина в который раз подумала, что династическая наследственность — вещь безжалостная. — Идёмте. Я как раз собирался в рубку.

Алексы снялись с поста без единого слова, одним согласованным движением, и заняли места впереди и позади — короткая прогулка обернулась маленькой процессией. Настасья Николаевна оказалась внутри конвоя, между государем и машиной, которая три минуты назад читала ей глаза, и запретила себе оборачиваться. Получалось не вполне: затылком она чувствовала мягкие, слишком мягкие для такой массы шаги.

Весь обратный путь до командного отсека она использовала по прямому назначению.

— Ваше величество, я хочу, чтобы вы понимали: дело не в самолюбии. — Начало вышло казённым, и она сменила регистр. — У меня всё подсчитано. По каждой крепости: мощность артиллерии, ёмкость накопителей, стойкость энергополей, сектора перекрытия. План строился от этих цифр. Вторая линия без половины крепостей держит сосредоточенный удар впятеро хуже — это не оценка на глаз, это расчёт. Если Суровцев продавит первую линию, гасить его порыв будет нечем. Отсутствие сотни крепостей может плачевно сказаться на всём плане обороны, и слово «плачевно» я выбрала как самое мягкое из подходящих.

Государь шёл, глядя перед собой, и хмурился всё отчётливее. Зимина видела это краем глаза и, чувствуя за нахмуренными бровями поддержку, добавила масла в огонь — ровно столько, сколько позволяла совесть:

— Заметьте, я не утверждаю, что Александр Иванович не прав в своих опасениях. Возможно, там, за планетой, действительно есть что прикрывать. Но сто фортов — это уже не опасение. Это второй план обороны, параллельный утверждённому, и командующая эскадрой узнаёт о нём от коменданта резерва.

— Если я прикажу вернуть крепости — успеете поставить их на позиции до огневого контакта? — спросил он, не поворачивая головы.

— Если буксиры развернутся в ближайшие минуты — успею, — ответила Зимина, и внутри у неё впервые за этот час потеплело: вопрос был правильный, командирский. — Позже — уже нет. Комендант резерва предупреждён и ждёт одного: кого слушать.

— Я поговорю с Александром Ивановичем, — кивнул император.

Четыре слова были произнесены тем тоном, каким, надо полагать, его отец объявлял об отставках. Настасья Николаевна благоразумно сочла программу выступления исчерпанной и остаток пути промолчала — с чувством стрелка, положившего залп точно в расчётную точку.

Мостик встретил их деловитым гулом: доклады первой линии, бормотание связных каналов, ровный рабочий шум, по которому Зимина безошибочно отличала готовую эскадру от неготовой. Вахтенный офицер вскинулся было объявить государя во весь голос — император остановил его коротким жестом, которым, судя по точности, пользовался не впервые. Алексы разошлись к переборкам и застыли, мгновенно сделавшись частью интерьера; Зимина поймала себя на том, что ей спокойнее видеть их у стены, чем за спиной.

На главном экране её оборона жила своей жизнью: первая линия домыкала последние сектора, второй эшелон честно уплотнял центр, затягивая дыры, а красное скопление у края проекции уже развернулось в боевой порядок и убавило дистанцию. Таймер в нижнем углу сменил цифру: тридцать шесть минут.

Император прошёл через мостик и опустился в кресло — спокойно, без спешки, как человек, знающий, что торопиться сейчас нельзя именно ему. Ладони легли на подлокотники, спина выпрямилась, подбородок поднялся. Восемь лет, парадный китель и осанка, которой не постыдился бы иной адмирал; на месте противника, подумала Зимина, она бы уже начинала нервничать.

Контр-адмирал встала справа от кресла и посмотрела туда же, куда смотрел он, — на кромку геоида, за которой прятались её украденные крепости вместе с их похитителем. Мысль о том, что сейчас этому похитителю достанется от восьмилетнего мальчишки, была мелкой, недостойной и грела замечательно.

Он обвёл глазами мостик, нашёл пост связи и сказал звонко, на весь отсек:

— Свяжите меня с флагманским крейсером Александра Ивановича Василькова.