Победа немедленно превращается в работу. Настасья Зимина усвоила это ещё лейтенантом, и служба с тех пор ни разу не дала ей повода усомниться.

Через минуту после того, как за государем закрылись двери, от её маленького триумфа на мостике не осталось ничего, кроме тёплого чувства удовлетворения где-то под рёбрами. Заниматься им было некогда. Она опустилась в командирское кресло, развернула тактическую карту на весь главный экран и произнесла слово, с которого у неё начиналась любая оборона:

— Докладывайте.

— Противник в пятнадцати миллионах километров, — отозвался оператор. — Строй плотный, курс прежний, к рубежу открытия огня выйдет через час с небольшим.

— Первая линия?

— Смыкание — четыре пятых, контр-адмирал. Идём по графику.

На карте всё это выглядело безобидно: красная гроздь у самого края проекции, размером с ноготь. Но Настасья Николаевна слишком давно командовала кораблями, чтобы путать «далеко» и «нескоро». Пятнадцать миллионов — это вообще не расстояние. Это список дел, который сокращается сам, независимо от того, успеваешь ты или нет.

Первая линия успевала.

Зимина позволила себе четверть минуты просто смотреть, как она собирается. Буксиры — неуклюжие, похожие на портовых грузчиков, взявших по платяному шкафу, — подводили крепости к расчётным точкам и отпускали с той осторожностью, с какой ставят на стол чужой сервиз. Дальше форты работали сами: разворачивались орудийными палубами наружу, нащупывали соседей и выстреливали магнитные тросы. Трос ловил трос, замок находил замок, и мёртвая коробка из нимидийской стали становилась частью чего-то большего. Со стороны казалось, что невидимая рука нанизывает бусины на нить, — ожерелье длиной в тысячи километров, только вместо жемчуга башни главного калибра.

Когда очередная секция смыкалась, поверх её собственных полей вспыхивал общий защитный контур — бледная плёнка энергополя, одна на всех. Одиночный форт держит удар, пока жив его генератор. Сцепленные форты держат удар, пока жив хоть один из двадцати. В этом и заключалась вся идея, простая, как коромысло: не гарнизон из отдельных крепостей, а одна крепость с гарнизоном в целый корпус.

— Хорошо, — удовлетворённо кивнула Настасья Николаевна, и это была чистая правда.

Аккуратная чужая работа действовала на неё лучше любых успокоительных. Она допила остывший чай, мысленно похвалила коменданта первой линии и перевела взгляд ниже — туда, где по утверждённому плану строился второй эшелон. Резерв. Её любимое детище, вокруг которого час назад на этом самом мостике было сломано столько копий.

И вот тут удовлетворение закончилась.

Вместо слоя на карте висело нечто. У этого нечто не было ни фронта, ни флангов, ни, насколько она могла судить, замысла. Отметки фортов стояли редко и вразнобой, как гости, которые не решили, начинать праздник или тихо расходиться. Между ними зияли промежутки, в которые прошла бы не то что эскадра — в них прошло бы всё, что в этом секторе умеет летать. Если первая линия была ожерельем, то вторая — дырявой рыбацкой сетью, которой незадачливый хозяин ловит уже не рыбу, а собственные надежды.

Для верности Зимина вывела на соседний экран оптику одной из крепостей второго эшелона. Вблизи картина оказалась ещё честнее: форт висел в одиночестве, раскрытые захваты тросов торчали в пустоту, как протянутые руки, которые никто не собирался пожимать, и общей плёнки поля над ним не светилось.

Она досчитала до трёх. До десяти не было времени.

— Оператор. Кто отвечает за второй эшелон?

— Комендант резервной группировки. Устанавливаю канал.

— Устанавливайте быстрей.

Комендант возник на связном экране через несколько секунд — немолодой, сухой, с воспалёнными глазами человека, который давно спит по расписанию, составленному кем-то другим. За его спиной в тесной рубке мигало всё, что в принципе способно мигать.

— Госпожа контр-адмирал, комендант резервной группировки по вашему прика…

— Вижу, — перебила Зимина. — Комендант, противник в часе лёта. Первая линия практически готова. Ваша не сомкнута. Вместо второго эшелона я наблюдаю на карте решето. Объяснитесь.

Комендант сглотнул. По тому, как он это сделал, Настасья Николаевна поняла: объяснение у него есть, оно готово давно, и он сам его боится.

— Моей вины здесь нет. Линию невозможно собрать. Мне банально не хватает фортов.

— То есть как — не хватает? — Голос Зиминой стал очень ровным. Те, кто служил с ней давно, знали: ровный тон контр-адмирала означает примерно то же, что у других людей — выхваченный из кобуры пистолет. — По росписи у вас двести единиц. Треть всего, что пришло к планете. Где остальные, комендант?

— Я никуда их не девал. Их… увели.

Слово было настолько нелепое, что Зимина не сразу сообразила, что с ним делать. Уводят лошадей, ну, либо чужих мужей. Боевые форты не уводят — их даже сдвинуть с места целая история.

Она бросила пальцы на сенсор и рывком увеличила масштаб.

И увидела.

От рыхлого облака резерва, огибая планету по пологой дуге, тянулась цепочка отметок. Буксиры. Каждый — с крепостью на тросах. Цепочка уходила за геоид, на другую сторону планеты.

— Кто, — сказала Зимина. Вопросительный знак она где-то уронила по дороге.

Комендант вытянулся так, что в кадре стал виден потолок его рубки.

— Контр-адмирал Васильков. Обратился лично, забрал половину моих фортов и приказал молчать: разрешение, сказал, получено от самого государя императора. Посудите сами: с одной стороны — ваш официальный приказ, с другой — слово боевого адмирала, который ссылается на его величество. Я комендант крепостей, а не их хозяин. Я рассудил, что наверху виднее.

— Наверху, — повторила Зимина.

Внутри неё медленно поднималось чувство, которому она за всю службу так и не подобрала уставного названия. Даже не гнев — гнев она расходовала экономно, как боезапас. Это было изумление такой чистоты, что им хотелось поделиться с потомками. Император не мог дать подобного разрешения. Ведь государь при ней утвердил план, в котором каждая крепость была расписана, а мальчик относился к утверждённым планам серьёзнее иных взрослых. Значит, разрешения не было. Значит, было то, что в рапортах называют самоуправством, в кают-компаниях — самодурством, а в её личном словаре — словом, которое она при подчинённых не произносила.

— Комендант. Всё, что у вас осталось, — на позиции согласно росписи. Дыры затягивайте уплотнением центра. Исполняйте.

— Есть. — Комендант помялся и закончил с отчаянной решимостью человека, которому нечего терять: — Если крепости вернут, я успею. Мне бы только знать, кого слушать.

— Меня, — сказала Зимина и смахнула его с экрана.

Наказывать коменданта она не собиралась. Устные приказы со ссылкой на государя ходят по воюющей эскадре, как фальшивые ассигнации по ярмарке: принимают их вовсе не по наивности — просто проверять дороже. Обиднее всего было другое: схема сработала благодаря её собственному порядку. Украсть сотню крепостей можно только там, где есть роспись, график и уверенность, что сосед делает своё дело. Васильков обокрал не коменданта и даже не её — он обокрал уверенность, единственную валюту, которой в обороне расплачиваются по-крупному.

И ещё одно она отметила — холодно, отдельным пунктом. Взял он только из резерва; первую линию, ту, что примет удар, не тронул. Действовал без злости и горячки, по расчёту — как человек, который у себя в голове давно всё оформил. В его вселенной это была не кража, а поправка к плану. Легче от этого не становилось: поправки к планам вносят на совещаниях, а не под покровом чужой занятости.

— Оператор. Запросите крейсер «2525».

«2525» не отвечал.

Первую минуту это ещё можно было списывать на занятость канала. Вторую — на нерасторопность вахтенного связиста. К исходу третьей Настасья Николаевна перестала себя обманывать: на крейсере прекрасно видели вызов флагмана и совершенно сознательно его не замечали. Этот наглец Васильков тянул время. Каждая минута молчания означала ещё сотни километров, на которые буксиры утаскивали его добычу за планету — поближе к тем самым мутным рукавам, которых, кроме него, не боялся никто. Он не смирился и не успокоился. Он просто вышел с совещания, спустился в ангар и отправился перекрывать свои «опасные направления» явочным порядком.

— Канал в открытый эфир, — приказала Зимина. — Без шифрования. Пусть слушает весь крейсер.

Оператор замешкался на полсекунды — командующие нечасто ругаются открытым текстом при обеих вахтах сразу, но служба взяла своё:

— Есть открытый эфир.

— Крейсер «2525», говорит контр-адмирал Зимина, исполняющая обязанности командующей объединённой эскадрой его величества. Я знаю, что вы меня слышите. Вся ваша вахта сейчас очень старательно смотрит куда угодно, кроме панели связи, и мне искренне жаль этих славных людей. Объясняю один раз. — За её спиной на мостике стало так тихо, что она услышала собственное дыхание: линкор внимал. — Если через тридцать секунд ваш командир не появится на экране, я иду к императору.

Идти тут было недалеко: его величество из апартаментов на линкоре не выходил, спускаться на планету не пожелал, а Таисии Константиновны, единственного человека, способного ему что-либо запретить, на борту не оказалось.

— Время пошло.

Тридцать секунд ожидания она провела с пользой: разложила собственную злость по полочкам. Привычка была старая, ещё с гардемаринских времён, и выручала надёжнее дыхательной гимнастики.

Полочка первая: у неё увели крепости за час до боя. Это даже не злость — арифметика. План обороны считался от плотности огня, плотность — от количества стволов, и тот, кто утащил их за геоид, украл не железо. Он украл проценты вероятности победы.

Полочка вторая: увёл именно Василькова. Человек, с которым она поссорилась и которому за это уже прилетело при всех. Теперь любое её действие против него будет выглядеть продолжением ссоры, и весь штаб, весь космофлот, до последнего кока, станет читать служебный конфликт за семейную сцену. Вот этого она простить не могла: он отнял у неё не только форты, но и право честно на него сердиться.

Полочка третья, самая нижняя и самая неприятная. Где-то на дне, под первыми двумя, копошилось холодное, как забортная температура, сомнение: а вдруг он прав? Васильков уже бывал прав — в ситуациях, когда правым быть не полагалось ни по каким документам. Это давно перестало быть милой особенностью и превратилось в дурную привычку вселенной. Но даже если там, за планетой, в «тумане войны» действительно кто-то ждёт — умение оказаться правым не выдаётся в комплекте с разрешением красть крепости. Оборона не конкурс пророчеств. Оборона — это когда все ошибаются в одну сторону, по утверждённому плану.

Последнюю мысль Настасья Николаевна признала слишком афористичной для рабочего настроения и стёрла.

Экран ожил на двадцать шестой секунде.

На Зимину смотрел капитан второго ранга Аякс Пападакис — маленький, кругленький, добросовестный настолько, насколько это возможно для человека, которому только что приказали врать. Глазки у него метались с такой скоростью, что по ним можно было бы калибровать маневровые двигатели.

— Госпожа командующая! Какая… честь. — Пападакис незаметно, как ему казалось, вытер ладони о китель. — Контр-адмирала Василькова в рубке нет. Он… — капитан явно перебирал заготовки и выбрал худшую из всех: — Он в багажном отделении.

— Собирает свои вещички? — осведомилась Зимина.

— Никак нет! То есть… я не могу знать, что именно он там… с багажом…

— Капитан. — Она чуть наклонилась к экрану, и Пападакис уменьшился прямо на глазах, хотя, казалось бы, куда уже. — Слушайте внимательно, повторять не стану. Вы немедленно соединяете меня с контр-адмиралом. Вызов — ему на идентификационный браслет, он у него на левом запястье, не ошибётесь. Дело касается обороны планеты, время поджимает. Если вы промедлите или сделаете вид, что связь испортилась, я вас расстреляю. Лично. Как исполняющая обязанности командующей право на это у меня есть, а настроение — тем более.

Аякс Пападакис не был трусом: трусы в этой войне не доживают до командования крейсером. Но между абстрактной вражеской эскадрой и конкретной миниатюрной брюнеткой, пообещавшей расстрел, он сделал выбор мгновенно и безошибочно. Взгляд его скользнул влево — коротко, виновато, одним глазом, — и этим единственным взглядом капитан сдал командира, себя и всю вахту.

— Александр Иванович, — жалобно сказал он куда-то за край кадра, — я расстрелянным быть не хочу.

Секунды полторы ничего не происходило. Потом слева, скрипнув креслом, в кадр вдвинулся контр-адмирал Васильков — я, как оказалось, всё это время сидел рядом, аккуратно вне объектива. Вид у меня был сконфуженный ровно настолько, насколько бывает сконфужен фокусник, у которого ассистент с перепугу показал залу второе дно шляпы.

— Настасья Николаевна, — поздоровался я так светло, словно они не виделись неделю и не ссорились два часа. — Рад вас видеть.

— Форты, — сказала Зимина. — Верните форты.

— Какие именно?

— Александр Иванович.

— Эти форты я забрал по праву, — сказал я уже серьёзнее.

— По праву сильного или по праву самого наглого?

— По праву полученного разрешения. Император дал мне добро. Часть резерва встанет с той стороны планеты и прикроет два самых опасных направления — те, из-за которых меня час назад чуть не подняли на смех.

— Император. Дал вам. Добро. — Зимина разобрала фразу на части, как разбирают оружие: медленно и не глядя. — Когда, позвольте узнать? Государь покинул мой мостик вместе с вами и с тех пор из апартаментов не выходил.

— В коридоре и дал. Когда мы вышли после совещания. Разговор был короткий, но содержательный.

Она вгляделась в моё лицо. Врать я умел — этому искусству меня учили люди с фантазией. Но был у меня один недостаток, за который Настасья Николаевна, похоже, меня и полюбила: глаза. Глаза жили отдельно от текста. Сейчас в них не было ни раскаяния, ни азарта пойманного шкодника — в них стояло спокойное, глухое упрямство человека, который сказал правду, но не всю, и добирать остаток не собирается.

— Хорошо, — кивнула Зимина, и слово упало, как крышка люка. — Сейчас я иду к государю. И если выяснится, что вы соврали, то к стенке вместо капитана Пападакиса — который, замечу, уже пошёл на сделку с совестью и следствием, — встанете вы. Расстрельную команды обещаю подобрать достойную.

Она ударила ладонью по клавише, оборвав связь на середине моего вдоха, и вскочила с кресла раньше, чем погас экран. Вахта на мостике синхронно уткнулась в пульты: смотреть вслед командующей, идущей такой походкой, не решился никто.

У самого выхода Настасья Зимина всё-таки скосила глаза на тактическую карту. Красная гроздь кораблей противника у края проекции больше не помещалась под ноготь — она набухла и медленно вытягивалась в боевой порядок, обстоятельно, будто зная, что прогонять её отсюда некому. А в нижнем углу, над росписью о готовности, ровно и бесстрастно, как метроном, отщёлкивал цифры таймер до первого огневого контакта.

Сорок четыре минуты.