Хмурый взгляд, которым меня наградили через светящуюся карту, я принял молча и почти с благодарностью, как принимают счёт за ремонт собственной машины: неприятно, зато с расшифровкой по пунктам.

Есть отдельная наука о том, как смотрит на вас женщина, которая когда-то была вами увлечена. Взгляд меняется не сразу и не резко, а по ступеням, и каждую ступень чувствуешь спиной. Сначала в нём тепло. Потом любопытство. Потом терпение, а терпение — это уже приговор с отсрочкой исполнения. Сегодня, за два часа, я одолел ступени три, и последняя выглядела как площадка перед подвалом.

— Какие изменения, Александр Иванович? — спросил государь.

— Прежде чем отвечу, ваше величество, прошу вывести на стол слой радиоэлектронных помех.

Оператор тактического поста посмотрел на императора, император кивнул, и карта над столом сменила настроение.

Она стала грязной.

До этого над голубым шаром висело нечто нарядное: чистые метки, аккуратные векторы, вежливые цифры дистанций, вся та штабная каллиграфия, за которую в академиях ставят высшие баллы. Теперь поверх неё проступили три мутных рукава, тягучих и неопрятных, будто кто-то провёл по стеклу мокрой тряпкой и не потрудился протереть насухо. Рукава тянулись к Суражу-4 с трёх сторон, не пересекаясь и не сливаясь, и внутри них не было ровным счётом ничего. Ни отметок. Ни эха. Ни даже честной пустоты, которую сканеры умеют показывать пустотой.

— Туман, — сказал Пегов тем тоном, каким пожилые люди говорят о погоде, испортившей им поясницу.

— «Туман войны», Арсений Павлович. И он движется.

— Он всегда движется.

— К планете. С трёх направлений. Причём с тех самых, откуда несколько часов назад шли три разделённые группы вице-адмирала Суровцева.

Я провёл пальцем по ближнему рукаву, и голограмма покорно расступилась, показав его в разрезе: длинная кишка помех, тысячи километров выброшенной вперёд слепоты, ползущая к нам с упрямством неодушевлённых предметов.

— Группы соединились, — продолжил я. — Как только их разведчики увидели наши форты, противник собрал кулак и пошёл одним ордером. Разумно. Я бы сделал так же. Но зонды остались там, где были, и продолжают идти прежним курсом. Продолжая пробивать коридоры, в которых мы ничего не видим, они ползут к планете, которую нам сегодня оборонять. Меня это занимает больше, чем красота построения.

В рубке кто-то переступил с ноги на ногу.

— Чушь, — сказала Зимина.

Сказано это было без злости, что хуже злости. Так отвечают на вопрос, который уже слышали от нижних чинов и успели устать отвечать.

— Простите, Настасья Николаевна, — удивлённо посмотрел на неё, государь.

— Прости, ваше величество, — Она встала так, чтобы карта оказалась между нами, и я оценил постановку. — Корабли вице-адмирала Суровцева были обнаружены нашими разведзондами при входе в систему. Обнаружены, сопровождены и пересчитаны. Сто четыре единицы. Ровно столько, сколько вы сейчас видите на карте. Не считали дважды только ленивые, а у меня в штабе ленивых нет.

— Я не оспариваю счёт, — попытался я вмешаться.

— Вы оспариваете вывод, что ещё смешнее. — Она снова повернулась к императору, и голос её стал ровнее и суше, как всегда, когда она объясняла очевидное человеку, имеющему право очевидного не знать. — Ваше величество, зонды выпускают далеко вперёд по курсу. У них своя программа и своя дурная настойчивость. Корабль, который их выпустил, может тысячу раз сменить направление, а зонд пойдёт, куда послали, потому что думать он не умеет и не должен. Их попросту не успели подобрать. И подберут после.

— После чего?

— После того, как противник возьмёт планету.

Мальчик услышал это первым из всех присутствующих — в том смысле, в каком дети слышат взрослую речь: целиком, без служебных смягчений. Пальцы его на секунду прижались к краю стола, и карта под ними чуть дрогнула, потеряв одну метку и тут же вернув её обратно.

— Договаривайте, — сказал он.

— Валериан Николаевич не собирается здесь погибать, он собирается здесь распоряжаться. Его зонды придут к Суражу, лягут в дрейф, и он поднимет их на борт, как поднимают снасти. Так бывало десятки раз, и ни разу в этом не было злого умысла. Только неаккуратность.

Гревс шевельнул плечом.

— Правда ваша, — сказал он. — У меня на кораблях дивизии зонды однажды шли за уходящей эскадрой двое суток. Мы их потом собирали тральщиком, как грибы. Смеху было.

— И у меня было, — нехотя признал Пегов, для которого согласие с кем бы то ни было равнялось лёгкой контузии. — Только без смеха.

Вот так, за полторы минуты и три вежливые реплики, моё возражение перестало быть возражением и стало анекдотом из космофлотской жизни.

Я знаю это ощущение. Оно приходит на совещаниях, когда понимаешь, что все в комнате уже приняли решение и теперь помогают тебе выйти из положения с достоинством. Достоинство в такие минуты предлагают настойчиво, почти как стул пожилому человеку, и отказаться неловко.

Я отказался.

Отказ в таких комнатах выглядит не как бунт, а как неловкость. Человек продолжает говорить после того, как все перешли к следующему вопросу, и голос его начинает звучать громче, чем ему хотелось бы.

Сейчас всё было хуже. Сейчас рядом стояла женщина, которая знала меня достаточно близко, чтобы безошибочно определять, когда я говорю от убеждённости, а когда — от упрямства, и которая выбрала сегодня второе. Самое обидное заключалось в том, что её план был хорош. Он был хорош так, как бывает хорошо сшитое платье: всё сходится, ничего не торчит, и только портной знает, что шов держится на честном слове.

Пока я собирался с доводами, на дальнем краю карты медленно ползла подкова наших крепостей, обрастая мелкими отметками буксиров, катеров и ремонтных ботов. Каждая такая отметка означала живых людей, которые в эту секунду ругались на тесноту и верили, что у начальства всё продумано до последней мелочи. Эта их вера всегда казалась мне самой тяжёлой частью службы. Она не требует ответа, она просто есть, и ею нельзя распоряжаться так же легко, как распоряжаются топливом или боекомплектом.

— Ваше величество, разрешите вопрос не по плану обороны, а по докладу разведки. Я читал его по дороге сюда. Вход эскадры в систему был обнаружен на удалении около ста сорока миллионов километров от планеты.

— Именно так, — подтвердила Настасья Николаевна.

— Обнаружен случайно. Там оказалась наша беспилотная станция наблюдения, которую по всем бумагам сняли с дежурства ещё в прошлом квартале. На самом деле её забыли снять. Мы узнали о выходе противника из подпространства благодаря чужой халатности.

Государь не отвёл глаз. У этого мальчика есть привычка, которая мне в нём нравится больше прочих: когда ему говорят неприятное, он не начинает смотреть в сторону.

— Продолжайте.

— Из подпространства выходят там, где удобно, а удобно — это ближе к цели. Валериан Николаевич вышел так далеко, как только можно было выйти, оставаясь в системе. Это стоило ему целого перехода и всей внезапности, ради которой такие прыжки и затеваются. Я не понимаю, зачем платить за то, чем не собираешься пользоваться. Если только ты не заплатил за другое.

— За что?

— За темноту, ваше величество. Он вошёл там, где его никто не должен был увидеть. И если один заход в этой части системы состоялся, ничто не мешало состояться второму.

Когда я был моложе и глупее, меня учили, что разведка даёт командиру картину мира. На самом деле она даёт картину того, на что хватило приборов, времени и человеческой внимательности. Остальное командир дорисовывает сам, из собственных надежд, а надежды рисуют аккуратно и всегда в нашу пользу.

— Вы хотите сказать, что в них кто-то есть, — произнесла Зимина тем тоном, каким взрослые повторяют чужую мысль, чтобы она стала смешной без всяких комментариев.

— Я хочу сказать, что в трёх местах системы у нас выколоты глаза, и эти три места движутся к единственной точке, которую нам запрещено отдавать врагу.

Она имела право ответить, что разведка отработала честно, и воспользовалась им вполне. На меня выложили всю цепочку от момента обнаружения до текущего сопровождения, с номерами докладов и фамилиями офицеров, ведших счёт. Говорила она безупречно. Если бы моя тревога была бумагой, от неё осталась бы аккуратная стопка пепла.

Беда в том, что всё это было правдой. Корабли действительно посчитаны. Зонды действительно порой бросают. А у моей тревоги не было ни номера, ни фамилии, ни подписи.

— У страха глаза велики, Александр Иванович, — махнул рукой Яков Гревс без всякой недоброжелательности, что делало слова особенно обидными. — Тебе в каждом шорохе чудится притаившийся враг. Посуди сам. Противник по итогам последних сражений потерял больше нашего. Свободных вымпелов у него просто нет. Османы и форты остались у Новой Москвы-3, при флагмане первого министра.

Есть особенность у людей в больших чинах: когда возразить по существу нечем, они переходят на ты и начинают говорить по-отечески. Приём безотказный и работает только в одну сторону.

— А если сам первый министр Граус пришёл сюда с этими самыми османами адмирала Рейса и со своим охранением? — предположил я.

Вахтенный у ближнего пульта перестал печатать. Не обернулся, не поднял головы — просто снял пальцы с клавиш и замер, как замирают люди, услышавшие чужой семейный скандал через тонкую стену. Старший офицер связи очень аккуратно убрал со стола планшет с записью совещания, а потом подумал и положил обратно. На корабле, где всё стенографируется, такие вопросы становятся документом быстрее, чем ты успеваешь о них пожалеть.

Государь молчал, и молчание было вежливым. Он слушал меня так же внимательно, как слушал Зимину.

Мне не нужна была отмена построения. Мне нужны были несколько десятков фортов, чтобы купировать возможное внезапное появления у нас за спиной свежих сил противника.

Настасья Николаевна поставила точку.

— Ваше величество, позвольте объяснить природу этих возражений. Она не тактическая. Мы с контр-адмиралом Васильковым час назад поссорились. По закрытому каналу. Поэтому Александр Иванович сейчас просто вредничает.

Никто не проронил ни слова.

Где-то за переборкой щёлкнул пневмопривод, и этот звук показался мне неприлично громким. Гревс очень внимательно изучил собственные перчатки. Пегов нашёл на переборке точку, достойную долгого изучения. Деликатность боевых адмиралов — вещь редкая.

Есть удары, которые не отбиваются, потому что их не видно с той стороны, откуда ждёшь.

— Настасья Николаевна.

— Я говорю как есть.

Государь улыбнулся, как школьник, который только что узнал про двоих учителей нечто такое, чего не знают в классе, и теперь будет с этим знанием счастлив до вечера. Я держал во рту фразу, после которой все виноваты, а ты в белом мундире. Произнести её я не успел.

— Моё решение, — сказал император, и все встали. — Действуем по плану контр-адмирала Зиминой. Настасья Николаевна, вы отвечаете за построение.

— Есть отвечать за построение.

— Яков Степанович, Арсений Павлович, ваши корабли поступают в распоряжение контр-адмирала Зиминой.

Два коротких поклона, из которых пеговский был короче на полвершка.

— Александр Иванович. — Государь повернулся ко мне, и в голосе его было больше тепла, чем мне сейчас полагалось. — Ещё раз благодарю вас за расторопность. Без ваших крепостей мы бы сейчас обсуждали не план обороны, а порядок эвакуации. И не сердитесь на Настасью Николаевну. Помиритесь побыстрее. Времени на ссоры и обиды не осталось.

Он пошёл к выходу, и от переборки бесшумно отделились Алекс-1 и Алекс-2, до того стоявшие так неподвижно, что глаз успел принять их за шкаф с аварийными костюмами. Вахтенные по дороге подбирали локти, как подбирают их перед проезжающей телегой.

Мне нужны были две минуты без свидетелей и одна фраза, которую нельзя говорить при штабе.

Я пошёл за ним.

Уже в дверях я обернулся — зря, как оборачиваются все проигравшие. Настасья Николаевна стояла у карты прямая, как на смотре, и смотрела ровно на меня.

И показала мне язык.