Экран погас раньше, чем я закончил фразу.

Фраза, впрочем, была не из тех, что цитируют в училищах: нечто среднее между извинением и уточнением по существу — жанр, в котором мужчины моего возраста и звания беспомощны особенно трогательно. Так что обрыв связи следовало считать милосердием, хотя исполнен он был в манере, начисто исключавшей милосердие как мотив.

— Канал закрыт с той стороны, — доложила лейтенант Завадовская голосом, каким читают прогноз погоды для чужого полушария.

— Я заметил, Анфиса Сергеевна.

— Повторный вызов?

— Ни в коем случае.

У человека, перед которым только что закрыли канал, есть ровно один достойный выход, и состоит он не в том, чтобы немедленно постучаться снова. Хуже того, Настасья Николаевна была права, и это раздражало сильнее самого факта. Схему обороны столичной планеты не обсуждают вдвоём, вполголоса, из каюты, с интонациями, к обороне никакого отношения не имеющими. Её обсуждают при карте, свидетелях и при тех адмиралах, которым потом всё это исполнять. Мы додумались до одного и того же, только она додумалась первой и оформила эффектнее.

Значит, следовало лететь на её флагман.

Я постоял немного, глядя на погасший экран, и мысленно проделал ту небольшую работу, которую проделываешь уже машинально: отложил в сторону всё, чему в ближайшие четыре часа не найдётся применения. Обиду. Незаконченную фразу. Ту минуту в начале разговора, ради которой, судя по всему, разговор и затевался и до которой мы благополучно не добрались. Всё это аккуратно легло в дальний ящик, где у меня хранятся вещи, о которых лучше вспомнить после боя, если будет чем вспоминать.

— Аякс.

Грек поднял голову от консоли с выражением человека, которого наконец позвали заниматься тем, что он умеет.

— Сколько вам нужно, чтобы добраться «Елизаветы Первой»?

— На маршевых? — уточнил он.

— Нет, на честном слове.

Есть вопросы, после которых Айк становится другим человеком. Всё время перехода он тащился в голове колонны со скоростью самого тяжёлого балкера, страдал вслух и подсчитывал убытки. Сейчас он выпрямился, и в глазах у него появилось нехорошее выражение владельца быстрой машины, которому разрешили.

— Четверть часа. Если не жалеть.

— Не жалейте, капитан.

— Александр Иванович, после такого машине потребуется…

— После такого мне самому потребуется многое, и всё это я буду просить у людей, которые сегодня в настроении давать. Включай форсаж.

Крейсер вышел из строя так, как выходит из-за стола человек, услышавший за дверью своё имя. Колонне я приказал держать прежний порядок и ничего не изобретать: изобретать у неё плохо получается по конструкции. Планета росла впереди, и за четверть часа — Айк уложился, разумеется, в четырнадцать минут и сообщил об этом дважды — «2525» обошёл всё, что двигалось в этом секторе, и лёг в дрейф рядом с громадой линкора контр-адмирала Зиминой.

В переходном отсеке меня ждал Дорохов.

— Пятеро сопровождающих, господин контр-адмирал.

— Кузьма Кузьмич, это императорский линкор.

— Тем более.

Красный огонёк искусственного глаза горел ровно, без всякого желания обсуждать вопрос дальше, и я сделал то, что делает всякий разумный человек на моём месте: занял место в шаттле и перестал спорить.

«Елизавета Первая» изнутри производит впечатление, которого не производит снаружи. Снаружи это линкор. Внутри это учреждение, в котором война идёт по расписанию: коридоры вымыты, палубные вахтенные стоят с той особенной прямотой, какая появляется, когда мимо тебя который день подряд ходит государь, и даже воздух в переходах пахнет не гарью и не потом, а хорошо поставленной службой. Я шёл через этот идеальный порядок, и чувствовал себя примерно как человек, которого позвали в гости прямо с погрузки.

Рубка встретила меня голубоватым сумраком и полукругом постов, за которыми сидели люди, приученные не оборачиваться на входящих. Оборачиваться было кому и без них.

Государь стоял. Не сидел в кресле, которое ему велико, а стоял у большого тактического стола, положив обе ладони на его край, — и от этого вдруг стало видно, что за последнюю неделю мальчик подрос примерно на год.

— Здравия желаю, ваше императорское величество.

— Александр Иванович. — Он обернулся быстро, слишком быстро для церемонии, и тут же поправился, сбавив шаг до полагающегося. — Благодарю вас за оперативность. Второй раз за сегодня, я считал.

— Я тоже считал, ваше величество. Получается, что второй.

Помимо государя в рубке находились трое старших офицеров его флота.

Яков Гревс. Рядом с ним, скрестив руки, помещался Арсений Павлович Пегов, и выражение его лица не оставляло сомнений: где-то в мире произошло нечто, чего Арсений Павлович не одобряет, и это нечто, вероятнее всего, — текущий век.

Третьей была Зимина.

Командующая эскадрой императора стояла у стола при фуражке, застёгнутая на все крючки, ровная, как параграф устава. Ничто в её лице не напоминало о канале, закрытом двадцать минут назад с той стороны. Профессионализм — великая вещь, и в тот момент я имел удовольствие наблюдать его в чистейшем виде.

— Быстро вы, Александр Иванович, — сказала она.

— Вы сами говорили о своевременности, Настасья Николаевна.

— Я говорила о приличных людях.

— К счастью, это не одно и то же.

Гревс кашлянул в кулак — так кашляют, чтобы не рассмеяться, а Пегов посмотрел на нас обоих взглядом, каким смотрят на счёт в трактире, где заказывали не вы.

— Прошу к карте, — сказал государь.

Это было сказано без предисловий, и я мысленно поставил мальчику отметку. Взрослые в его положении обязательно произнесли бы речь минуты на три.

Карта висела над столом, медленная и подробная, и на ней уже не было игры в прятки. Противник шёл открыто. Сто четыре боевых вымпела, собранные в плотный ордер, двигались к Суражу-4 с той обстоятельностью, с какой ходят люди, дважды проверившие расчёты. В голове ордера тяжёлым пятном лежал «Новороссийск».

— Четыре часа, — произнёс Гревс. — Плюс-минус.

— Плюс-минус в пользу минуса, — уточнил вице-адмирал Пегов.

Государь смотрел на карту, и было видно, что он смотрит не на картинку, а на цифру рядом с ней.

— Александр Иванович, объясните мне одну вещь. — Он говорил медленно, подбирая слова так, чтобы вопрос прозвучал вопросом, а не жалобой. — Когда мы уходили из столичной системы, у вице-адмирала Суровцева было не более семидесяти вымпелов. Я помню это точно, мне докладывали. Откуда сто четыре?

В рубке стало тихо тем особенным способом, каким становится тихо, когда вопрос задан правильно.

— И ещё, — добавил государь. — Я не вижу здесь «Агамемнона». Флагман первого министра не пришёл. Значит, у Грауса в Новой Москве осталась охрана — я полагаю, кораблей двадцать или тридцать. Их тоже нет в этом строю. Тогда откуда столько?

Я подошёл к столу ближе и пустил по списку глаза.

Это был скверный список. Не потому, что длинный, а потому, что знакомый. Я читал его, как читают перечень гостей на чужой свадьбе, узнавая фамилию за фамилией и понимая, что все эти люди пришли не к тебе. Половина названий в колонне Суровцева ещё неделю назад значилась совсем в других строчках — в наших. Корабли, которые мы били у Новой Москвы-3. Корабли, которые били нас. Корабли, оставленные у столичной планеты с развороченными бортами и погашенными реакторами, потому что тащить их за собой означало не дойти самим.

Одно название я перечитал дважды, и оно было хуже прочих: этот крейсер я четыре дня назад вытаскивал из огня буксирными концами, потеряв на этом двенадцать человек. Теперь он шёл третьим в правом крыле чужого ордера, с погашенными опознавательными и, надо полагать, с новым командиром, которому объяснили, что служба продолжается.

— Ваше величество, — сказал я, — боюсь, ответ у меня всего один, и он вам не понравится. Столичные орбитальные верфи снова доказали свою эффективность.

— Поясните.

— Все недостающие вымпелы — не новые. Это наши подранки. И министерские, и ваши собственные, те, что мы оставили на орбите, когда уходили. За неполные четверо суток верфи ввели в строй несколько десятков корпусов: залатали борта, перезапустили установки, набрали экипажи из того, что нашлось под рукой. Работа грубая. Но чтобы идти в строю и стрелять по прямой, изящества не требуется.

— А охрана столицы?

— Осталась. Только не русская. У Птолемея Грауса под рукой корабли адмирала — паши Рейса, и, надо думать, те самые форты, которые нам тоже пришлось бросить. К этому часу их наверняка привели в порядок. Первый министр не любит оставаться без охраны за спиной. Ну, и наконец, эскадра капитана, которого вы…

Дальше я не стал продолжать и напоминать, что произошло с командами мародёров капитана Длинного.

Государь молчал. Молчал он неудобно долго, тем молчанием, в котором взрослому человеку хочется что-нибудь пообещать, лишь бы оно кончилось.

— Другого объяснения у меня нет, — закончил я. — Мне оно не нравится ровно так же, как вам. Но арифметика редко интересуется нашим мнением.

Государь постоял, глядя на список, и по его лицу было видно, как он по очереди перебирает возражения и одно за другим их откладывает.

— Значит, он ведёт к моей планете мои же корабли, — сказал он наконец.

— Да, ваше величество. Часть.

— Хорошо. — Он сказал это так, как говорят люди, решившие не плакать сейчас, чтобы не мешать работе. — Второй вопрос, господа. Ваши предложения по отражению атаки.

— Позвольте мне.

Контр-адмирал Зимина не спрашивала разрешения, она обозначала очерёдность. Командующая эскадрой имеет право говорить первой, и я был ей за это признателен больше, чем собирался показать. Мне нужны были это минуты. В голове у меня шевелилось нечто бесформенное и назойливое, вроде забытого на плите чайника, о котором помнишь всем телом и никак не можешь вспомнить головой.

Настасья Николаевна шагнула к тактическому столу, и голограмма откликнулась на её ладони с готовностью хорошо выезженной лошади.

— Исходные. Мы получили то, чего у нас не было вчера: малоподвижные огневые точки с тяжёлыми орудиями. Глупо распоряжаться ими так, будто это корабли.

Она вела ладонью, и светящиеся крупинки послушно собирались в полосу над голубым шаром планеты. Полоса ложилась поперёк той единственной нити, по которой шёл к нам «Новороссийск».

— Две трети фортов ставим одним слоем. Линией. Прямо на пути их подхода, с таким расчётом, чтобы сектора обстрела перекрывались. Любой, кто идёт к планете, получает по защитным полям задолго до того, как сам выйдет на дистанцию уверенного ответа.

— А оставшаяся треть? — спросил государь.

— Вторая линия. Здесь. — Её палец оттянул треть светящихся точек ближе к атмосфере, и чертёж раздвоился в глубину. — Вместе с моими вымпелами. Двадцать с небольшим кораблей охранения, и я не собираюсь тратить их в первой же схватке.

Она говорила хорошо. Есть командиры, которые излагают замысел так, будто оправдываются за будущие потери заранее. Есть другие, которые говорят так, будто бой уже выигран, а вы просто пока не в курсе. Вторые опаснее для противника и гораздо утомительнее для собственных штабов. Гревс уже кивал в такт её руке, причём кивал не из вежливости: балтиец узнавал родное. Стена поперёк дороги — это весь Балтийский космофлот в одном предложении.

— Теперь противник. — Ладонь перевернулась, и со стороны тёмного края стола поползло красноватое скопление. — Валериан Николаевич попытается прошить первую линию на скорости. Он это уже делал: сократил дистанцию на предельном ходу, прошёл сквозь и вышел в тыл, туда, где у крепости нет ни глаз, ни зубов.

— Я помню, — тихо сказал император.

— В этот раз он пройдёт сквозь — и упрётся.

Красное скопление под её пальцами втянулось в узкую полоску, проткнуло первый слой и тотчас увязло во втором — так вязнет шило в войлоке, пройдя первый слой легко и весело. Голограмма послушно догорала красным там, где ей велели догорать.

— Сначала орудия первой линии истончат им поля. Не до конца, конечно, не успеют, но — истончат. Потом вторая линия и мои корабли обнулят остаток. А дальше мы расстреляем их с дальних дистанций, как в тире, и я прошу прощения за сравнение, но оно точное.

Пегов пошевелился. Когда Арсений Павлович шевелится, это ближайший эквивалент аплодисментов.

Гревс подошёл к столу и долго смотрел в глубину чертежа, подобравшись к нему с той стороны, с какой будет смотреть противник.

— Кто управляет огнём первой линии?

— Коменданты по своим секторам, целеуказание общее, с моего флагмана. Иначе каждый начнёт стрелять в своё удовольствие, и вместо стены у нас окажется россыпь отдельных крепостей, каждая со своим мнением о войне.

— Разумно, — сказал вице-адмирал Гревс.

Ответ Зиминой был хорош. Вообще, план был настолько хорош, что мне сделалось окончательно не по себе. Замысел, в котором нет уязвимых мест при изложении, обычно имеет ровно одно, и находится оно не в изложении, а в противнике, который этого изложения не слышал и ничего нам не обещал.

— План идеален, — сказал государь, — если противник не разделит силы.

Мальчик сказал это без торжества, просто потому, что увидел. Я отметил себе, что его учили не только кланяться.

— Если вице-адмирал Суровцев захочет поиграть в маневренный бой, его огневая и пробивная мощь сильно упадёт, — ответила Зимина практически мгновенно. — Малые группы смогут выйти нам во фланги, для этого у меня есть корабли и вторая линия, которую можно разделить и развернуть в любом направлении. Дробление — его проигрыш, а он далеко не дурак.

Настасья Николаевна ещё раз провела ладонью, и вторая линия распалась на три группы, разошлась по направлениям и собралась снова. Показывала она уже не столько нам, сколько себе.

— Значит?

— Значит, единственный его шанс — общий навал с одного направления. Клин. Или несколько клиньев рядом. Только так остаётся надежда пробить и выйти нам в тыл. Он проделал это несколько дней назад и запомнил, что это работает. Люди повторяют то, что у них однажды вышло.

— Повторяют, — согласился Арсений Павлович. — Особенно если вышло красиво.

Вот тут чайник у меня в голове и закипел.

Мы с Валерианом четыре года спали в одном кубрике и списывали друг у друга навигацию. За эти годы я выяснил о нём немного, но одну вещь выучил твёрдо: повтор для него — не ошибка, а бедность. Его можно упрекнуть в чём угодно, вплоть до готовности подписаться под чужой подлостью. Только не в том, что он дважды играет одну партию одними фигурами. Всю дорогу сюда он петлял, распадался на группы и гасил за собой наблюдение, а последние часы идёт так открыто, что его ордер можно пересказывать по памяти. Человек не меняет манеру перед самым важным делом в своей жизни без причины. Он меняет её, когда хочет, чтобы на него смотрели именно так, как он выглядит.

Император между тем обводил глазами стол.

— Яков Степанович, у вас есть возражения?

— Нет, ваше величество. План рабочий. Впервые за месяц мы сильнее противника там, где стоим.

— Арсений Павлович?

Пегов помолчал столько, сколько требовалось, чтобы все поняли, какого труда ему это стоит.

— Возражений нет, — сказал он таким тоном, будто возражал. — При условии, что коменданты успеют развернуться. Я видел, как они работают. Неторопливые люди.

— Сегодня они торопились, — заметил я. — Почти всю дорогу.

На этом совещание могло бы закончиться, и в отсеке стояло то редкое настроение, когда людям, постоянно отступавшим, наконец показали план, по которому они побеждают. Отнимать такой план — примерно то же, что выключить музыку на середине танца. Вахтенные за постами уже сидели чуть свободнее, чем полчаса назад, и это было хуже всего: когда начинает расслабляться вахта, значит, решение уже считается принятым.

— Значит, утверждаем, — подвёл государь и повернулся ко мне, потому что я был единственным, кто ещё не сказал ни слова по существу. — Александр Иванович, вы согласны?

Вот за это я и не люблю совещания.

Зимина смотрела на меня через светящуюся пыль своей обороны спокойно и даже, пожалуй, с оттенком тепла. В её мире я был человеком, который притащил ей стену из фортов и теперь обязан порадоваться тому, как её расставили. Можно было согласиться. Можно было согласиться красиво, с оговоркой, отложив сомнения на час и высказав их потом ей одной, где-нибудь в коридоре, где сомнения никого не ранят. Через час выставленные форты уже не переставишь.

Надо отдать мне должное: я держался целую секунду.

Потом я покачал головой.

— Нет, ваше величество. В таком виде — нет. Нужны изменения.

Кто-то у ближнего поста очень аккуратно переложил планшет с одного края пульта на другой. Гревс перестал кивать. Пегов впервые приобрёл вид человека, которому наконец стало интересно жить.

Глаза Настасьи Николаевны широко раскрылись.

Потом медленно сузились…