Первый приказ, который Валериан Суровцев отдал после выхода флагманов на общую прямую, не имел к тарану никакого отношения.

— Двум крейсерам правого крыла и линкору второй линии: малым ходом, пересечёнными курсами, за кромку её обзора, — произнёс он, не отрываясь от тактической карты. — Без форсажа и без огня. Пусть госпожа контр-адмирал смотрит на меня. Ей сейчас больше ни на кого смотреть не хочется, и этим грех не воспользоваться.

Штурман «Новороссийска» обернулся с вопросом на лице, который субординация не позволяла произнести вслух. Суровцев ответил из чистого великодушия.

— Вы всерьёз решили, что я стану мериться форштевнями с линкором, который вдвое больше и вдвое мощнее моего корабля? Похвально уже то, что вас это смутило. Таран — аргумент тех, у кого закончились остальные. У меня остальные в наличии.

— Она назовёт это бесчестьем, господин вице-адмирал, — заметил старший помощник.

— Назовёт, и с удовольствием. Я давно заметил закономерность: на репутацию противника жалуются проигравшие. У победителей спрашивают методику.

— И вот ещё что, — добавил Суровцев уже без тени улыбки. — Крейсерам: огонь по её двигателям и орудийным палубам разрешаю, по жилым отсекам — запрещаю категорически. На этом линкоре есть груз, который нужен мне целым и невредимым. Кто повредит груз, будет объясняться лично со мной, и объяснение его не спасёт.

Согласие на поединок было приманкой, самой старой из всех, какие знает охота: покажи зверю то, что он ненавидит сильнее собственной гибели, и зверь сам выйдет из-под защиты леса. «Елизавета Первая» уже выходила. Её отметка отделилась от изломанного строя императорской эскадры и поползла на открытое пространство, набирая ход, — прочь от своих кораблей, прочь от орудий, способных её прикрыть, прямиком на «Новороссийск».

На мостике «Елизаветы Первой» тот же манёвр выглядел иначе. Он выглядел единственным правильным поступком за весь этот день.

— Ход растёт, дистанция падает, — доложил Мельниченко. — Противник не маневрирует.

— Он ждёт, — сказала Зимина. — Впервые за сегодня он делает что-то честное.

Линкор шёл вперёд голым: трансляторы защитных полей давно догорели, и разгон прикрывала только нимидийская броня, побитая, но не пробитая. Настасья Николаевна перебрала в уме всё, что могла противопоставить чужому крейсеру, и осталась довольна итогом. Масса, броня и таранный нос были на её стороне. На стороне Суровцева не оставалось ничего, кроме него самого, а этого добра она не боялась.

Слово «честное» ещё не успело остыть, когда пост наблюдения доложил о трёх отметках, сменивших курс. Два крейсера выползали из общей свалки широкой дугой, расходясь в стороны, как расходятся загонщики. Линкор — тот, что недавно осаждал её концевой корабль, плавно вставал в кильватер «Елизавете», отрезая дорогу назад.

Зимина смотрела на карту секунды три. Их хватило, чтобы понять всё. Их не хватило бы, будь их даже триста, чтобы хоть что-то исправить.

— Разворот… — начал Мельниченко.

— Некуда, — выдохнула она.

Сзади вставал чужой линкор: сдать назад на маневровых означало подвести собственную корму под его удар. Крейсера заходили с флангов, наведя бронированные носы точно в борта: любой доворот подставлял под таран скулу или машинное отделение. Геометрия капкана была проста и безукоризненна, и построил её человек, который изгалялся в эфире затем, чтобы она смотрела на него и не смотрела на карту.

Она сама вывела флагман из рядов. Сама увела его от эскадры. Сама разогнала навстречу противнику, который ни секунды не собирался подставлять ей свой крейсер.

Оставался один маршрут. Прежний.

Страха не было. Было злое, почти весёлое спокойствие человека, у которого отняли все решения, кроме одного. Это единственное Зиминой даже нравилось.

— Полный вперёд, — приказала Настасья Николаевна. Голос прозвучал ровно, как доклад о давлении в магистралях. — Всему экипажу занять кресла-лонжероны. Приготовиться к таранному удару.

Мельниченко продублировал команду, не запнувшись ни на слоге. Линкор отозвался всем корпусом: ускорение вдавило людей в ложементы, палуба загудела на низкой ноте, которую слышишь не ушами, а грудной клеткой. «Елизавета Первая» разгонялась так, как разгоняется линкор, которому нечего терять, — неохотно в первые мгновения и неостановимо во все последующие.

По отсекам прокатилась волна коротких докладов о готовности — от орудийных палуб до медицинских постов. Корабль, который весь этот час принимал на себя чужой огонь, собрал всё, что у него оставалось, и вложил в один-единственный вектор.

— Если нам суждено сегодня умереть, — Зимина затянула ремни, — умрём с пользой. Прибьём адмирала вражеского космофлота. Империя переживёт потерю линкора. Потерю Суровцева она переживёт с облегчением.

Кто-то на постах усмехнулся. Смешок вышел коротким и кривым, но в такие минуты сгодился бы и худший.

На «Новороссийске» рост чужой скорости встретили с чувством, похожим на профессиональную благодарность. Контр-адмирал Зимина делала ровно то, что сделал бы на её месте всякий смелый и загнанный в угол командир. На этом и строился расчёт. Смелость предсказуема, в этом её главный недостаток. Трусость, к слову, тоже предсказуема. Но с трусами и охота не в радость.

— Крейсерам — захват, — сказал Суровцев. — Пора.

Крейсера довернули одновременно, ложась на сходящиеся курсы, и канониры «Елизаветы» открыли огонь, не дожидаясь приказа. Плазменные сгустки лупили по надвигающимся корпусам с дистанции, на которой промахнуться уже не получалось. Крейсера принимали попадания скошенными плитами носовой брони и продолжали сближение: их капитаны знали, на что шли, и шли молча.

Одному из них плазменный сгусток снёс антенное поле и часть носовых надстроек; крейсер даже не вздрогнул. Приказ есть приказ, а их вице-адмирал не любил, когда портили его геометрию.

С двух сторон, из-под скул крейсеров, вырвались магнитные тросы с гарпунными головками, разогнанными до скорости, на которой внешний слой брони перестаёт быть защитой и становится мишенью. Головки прошили обшивку «Елизаветы» по обоим бортам, раскрылись в толще плит и встали на магнитный замок. Тросы натянулись.

Со стороны это выглядело так, будто линкор прошили гигантскими стежками: тысячи метров струн, гудящих от напряжения, протянулись от бортов «Елизаветы» к чужим скулам, и по этим струнам, как по нервам, в обе стороны шла ярость упирающихся кораблей.

Гасить разогнанный линкор — занятие не для слабонервных. «Елизавета Первая» поволокла оба крейсера за собой, как раненый зверь волочит вцепившихся ловчих псов. Тросы звенели на пределе; часть лопнула, хлестнув по обшивке своих же кораблей, часть вывернула из бортов линкора куски внешних плит вместе с гарпунами. Крейсера развернули дюзы навстречу движению и жгли двигатели на полной тяге, дрожа от натуги всем корпусом. Канониры зенитных орудий линкора Зиминой перерубали тросы огнём, но на место перебитых ложились новые залпы гарпунов, и с каждым залпом их становилось больше, чем успевали срезать.

Скорость «Елизаветы» перестала расти. Дрогнула. Поползла вниз.

Сзади подошёл линкор и добавил свои тросы, целя в кормовую четверть, туда, где у любого корабля живёт разгон. Третий узел затянулся, и стало ясно, что дело сделано: втроём они спеленали флагман Зиминой, как пеленают зверя, которому дали добежать почти до самого охотника.

В рубке «Елизаветы» это ощущалось серией рывков, будто корабль на полном ходу цеплялся днищем за невидимые пороги. Людей бросало в ремнях, по переборкам шёл долгий скрежет, и где-то внизу глухо рвался металл. Настасья Николаевна смотрела на счётчик дистанции. Счётчик замедлялся вместе с кораблём. До «Новороссийска» оставались считанные километры: по меркам космоса это даже не расстояние, а вытянутая рука.

Линкор прошёл ещё немного и встал. Вытянутая рука повисла в пустоте.

В рубке стало слышно, как дышат люди. Говорить было не о чем: каждый видел на экранах одно и то же — тройную сцепку тросов, чужую броню по обоим бортам и за кормой и крейсер Суровцева впереди, недосягаемый, как другой берег.

— Ход ноль, — подытожил капитан Мельниченко так, как объявляют диагноз, и, помолчав, добавил: — Разрешите готовить противоабордажные партии.

— Готовьте, — кивнула Зимина. — И соедините меня с «Новороссийском». Мне есть что сказать его командиру.

Пока связисты пробивались сквозь помехи, контр-адмирал заставила себя разжать пальцы на подлокотниках и выпрямить спину. Разговор предстоял из тех, в которых проигравшему остаётся сохранить только осанку. Терять ещё и её она не собиралась.

Канал развернулся мгновенно: её вызова ждали.

— Вы бесчестный человек, Валериан Николаевич, — сказала Зимина вместо приветствия. — Вы же согласились на таран.

— Я согласился выйти вам навстречу, и вышел, — Суровцев расположился в кресле свободно, как в театральной ложе. — Остальное вы додумали сами. Красиво додумали, отдаю должное.

— Это была дуэль!

— Это война. Дуэль предложили вы, а благоразумный человек в таких случаях не отказывается — он соглашается и делает по-своему. Благоразумие и хладнокровие, госпожа контр-адмирал, — два качества, без которых нет космофлотоводца. Вы ими пока не обладаете. Впрочем, слово «пока» я забираю обратно. Уже не будете.

Он выдержал паузу, давая ей возможность ответить. Возможностью никто не воспользовался.

— Считаете меня жестоким — посмотрите на свою карту, она вам льстить не станет. Ваша эскадра догорает и без флагмана. Ваши крепости остались без эскадры, и с их гарнизонами я разберусь сразу, как только закончу с вами и вашими кораблями. Весь этот разгром уместился в неполных полчаса, а причина у него одна: командующая обороной сектора приняла личное приглашение на драку. Горячность стоила вам эскадры, Настасья Николаевна. Неопытность добрала остальное.

Зимина слушала и не перебивала, и выдержка была здесь ни при чём. Возражения не существовало. Каждое его слово ложилось на тактическую карту и совпадало с ней до последней отметки. Офицеры на постах работали с преувеличенным усердием людей, которые очень стараются ничего не слышать. Разгром, дожиравший сейчас её корабли, был её разгромом — её решением, её приказом и подписью. С такими вещами не спорят. Их выслушивают стоя.

Она поймала себя на том, что прикидывает, кому передать командование, если до её мостика доберётся абордажная партия противника, и что список выходит короткий. Мысль была деловая, спокойная и оттого особенно страшная.

Суровцев видел на экране её осунувшееся лицо с резко проступившими скулами. Добивать лежачих он считал дурным тоном, но Зимина ещё держалась, и это всё упрощало.

— И ведь я понимаю, что вами двигало, — продолжил он почти ласково. — Ненависть ко мне и жажда реванша. Я польщён: немногие признаются мне в столь сильных чувствах. Но вы дали им волю посреди сражения. Ради удовольствия вбить форштевень в мой крейсер вы вывели на открытое пространство корабль, на борту которого находится мальчик. Тот самый мальчик, ради которого всё это затевалось.

— Император на планете, — отмахнулась Настасья Зимина. — В своей резиденции.

Ложь вышла ровной, почти убедительной, и у неё было на что опереться: Ивана действительно не было в рубке ни при одном из её разговоров с Суровцевым. Алексы увели его в защищённые отсеки задолго до первых попаданий, и с тех пор экран внутренней связи показывал ей только пустой коридор жилой палубы.

Суровцев рассмеялся. Смех был искренний и оттого особенно скверный.

— Настасья Николаевна, перед сражением вы дважды вызывали меня открытым каналом. Помните? Я не отвечал: невежливо, признаю, занят был. Но канал между вызовами вы не закрывали. Всё, что говорилось на вашем мостике в этих промежутках, уходило в эфир, а у моих связистов хороший слух. Я слышал доклады ваших офицеров. Я слышал, как вы разговаривали с Иваном. Славный мальчик. Вежливее вас.

Холод прошёл по спине раньше, чем Настасья успела вспомнить, что именно звучало тогда на мостике. Вспоминать было незачем: по лицу на экране она видела, что он не блефует. Она допустила за этот день много ошибок, и вот эта, оказалась дороже всех. Не тросы, не крейсера по бортам, не выбитые поля. Открытый канал, оставленный включённым в те минуты, когда она ещё верила, что с этим человеком можно разговаривать.

Смех оборвался. Лицо вице-адмирала отяжелело, из него разом ушло всё, чем он развлекался в эфире, и осталась только воля — серая и негнущаяся, как броневая плита.

— Отдайте мне мальчишку!