Эфир ожил, когда его уже перестали ждать.

— Говорит вице-адмирал Суровцев. — Открытый канал донёс голос человека, у которого всё шло по расписанию. — Настасья Николаевна, прошу простить за долгое молчание: был занят. Теперь освободился и весь в вашем распоряжении.

— Я видела, чем вы были заняты, — отозвалась Зимина раньше, чем он успел насладиться эффектом. — Весь сектор видел. Пока вы молчали, я успела посчитать ваши потери. Назвать?

— Назовите, — благодушно разрешил Суровцев. — Люблю, когда мои расходы озвучивает противник. Звучит внушительнее.

— Уже передумала. Вам от собственных цифр недостаточно больно.

На мостике «Елизаветы Первой» никто не обернулся к экрану связи: линкор воевал на дистанции вытянутой руки, и у каждого хватало своей войны. Тактическая карта показывала Зиминой то же самое, что показывала Суровцеву его собственная, — до последней отметки, до последней погасшей точки. Скрывать положение друг от друга им было нечем и незачем.

А положение выглядело так.

Крейсера космофлота первого министра, разгоняясь на коротких отрезках, били бронированными форштевнями в борта императорских кораблей — в голую броню, почти без замаха, — и каждый удар отдавался в корпусах от киля до антенных решёток. Космос хранил вечное беззвучие; внутри кораблей грохот стоял такой, что вахтенные срывали голос на докладах. Палубные плазменные батареи работали с дистанций, на которых промахнуться труднее, чем попасть; броня под их огнём не трескалась — она испарялась, слетая с бортов светящимися лохмотьями. Редкие гиперракеты — у тех, у кого они ещё оставались, дожигали последние трансляторы полей. Охотиться им было почти не на что; они добирали остатки, как подбирают со стола крошки.

Собственных полей здесь уже никто не имел. Защиту кораблей Суровцева сняли крепостные орудия ещё на прорыве, защиту императорской эскадры выжгли его гиперракеты в первые минуты сближения. Два флота сошлись голыми, как дуэлянты, скинувшие камзолы; дальше всё решали сталь, масса и выдержка.

Издалека это сражение могло сойти за штиль: гигантские силуэты сближались долгими минутами, вектора менялись лениво, вспышки выглядели редкими и безобидными. Вблизи штилем не пахло. Тысячи тонн металла разгонялись, промахивались, цепляли друг друга скулами и надстройками; манёвр, начатый штурманом, доканчивала инерция, а у инерции имелось собственное мнение о тактике.

Расклад читался с одного взгляда — с любой из двух карт на флагманских кораблях. Треть вымпелов вице-адмирала Суровцева эскадрой не занималась вовсе: эти зашли крепостям второй «линии» в тыл и методично давили силовые установки — тараном, огнём, по одной, без суеты. Остальные навалились на корабли Зиминой всей массой, и в выборе цели не было ничего личного: самых опасных выбивают первыми, а единственной силой в секторе, способной двигаться и кусаться одновременно, оставалась её эскадра. На каждый её вымпел приходилось по три чужих.

Слева от флагмана лёгкий императорский крейсер увернулся от одного тарана — изящно, на пределе маневровых — и тут же поймал второй, в корму, от корабля, которого не видел. Его развернуло, как от пощёчины; двигательный отсек вспух изнутри белым светом, корпус переломился, и обе половины, продолжая стрелять из уцелевших башен, разошлись в стороны. Добивать их никто не стал: у всех в секторе нашлись дела поживее.

— Минус один, — сообщил Валериан Николаевич. — Могу считать вслух, Настасья Николаевна. Мне не в тягость.

— Считайте. Арифметика — по вашей части. С тактикой сегодня вышло скромнее: прочитать чужую — ещё не значит иметь свою.

— Уязвлён, — сказал Суровцев тоном человека, не уязвлявшегося ни разу в жизни. — Продолжайте. У вас выходит лучше, чем у моего начальника штаба.

— Неудивительно. Ваш начальник штаба зависит от вас жалованьем.

— А вы, выходит, уже ни от кого не зависите. Завидую. Свобода приходит к командиру в строгом порядке: сначала теряешь резервы, потом поля, потом иллюзии. Вы, судя по голосу, на третьей ступени.

— Иллюзии я храню там же, где вы храните совесть, господин вице-адмирал. Далеко от рабочего места.

— Съел, — с уважением сказал кто-то на посту связи «Елизаветы Первой», очень надеясь, что микрофон в его сторону закрыт.

Микрофон был закрыт. Зимина сделала вид, что ничего не слышала, и именно этим подтвердила сказанное.

На мостике «Новороссийска» вице-адмирал сидел, как на смотре: китель без единой складки, взгляд без единого сомнения. Тяжёлый крейсер вздрагивал от близких разрывов и от собственных залпов, но каждый толчок Суровцев пережидал с видом пассажира, недовольного качеством дороги.

— Господин вице-адмирал… — офицер поста наблюдения запнулся, перепроверяя собственные данные. — Крепости второй «линии» сбрасывают тросы.

— Занятно. — Пальцы один раз пробарабанили по подлокотнику; при его выправке это была буря чувств. — Что? Хотят удрать, пока мы заняты?

— Прикажете перераспределить силы?

— Ничего не перераспределять. Тем, кто работает по установкам, — работать быстрее.

В этот момент его флагману досталось: скользящий удар в кормовую четверть заставил кого-то на мостике вполголоса помянуть всех святых разом. Суровцев не обернулся. Считалось, что вице-адмирал не замечает попаданий; на деле он их коллекционировал, и на каждое у него имелся отдельный, аккуратно отложенный счёт.

Бой густел. Там, где таран не убивал с первого удара, корабли сцеплялись: магнитные захваты впивались в чужую броню, и два корпуса, медленно вращаясь, уходили дальше в связке, продолжая лупить друг в друга из всего, что доворачивалось к цели. В шлюзах обеих сторон ждали штурмовые группы — тяжёлая броня, резаки, винтовки наперевес. Кто-то шутил, кто-то молился, большинство успевало и то и другое в произвольном порядке. До самих абордажей дело пока не дошло, но обе стороны уже приоделись, готовясь к этой части программы.

Готовились не из любви к рукопашному бою. Крейсер поддавался массе: несколько десятков ударов бронированных форштевней — и он превращался в медленно расходящееся облако. Линкор же долго не поддавался. Его можно было обездвижить, ободрать надстройки, выбить башни — громадина продолжала жить и огрызаться уцелевшими калибрами. Такие туши не разрубают — их зачищают, палуба за палубой. Поэтому вокруг каждого императорского линкора собиралась своя маленькая осадная группа: одни вязали его захватами, другие били по двигателям, третьи ждали очереди у шлюзов.

Зимина смотрела на эти маневры недолго.

— Крейсерам прикрытия: снять осаду с концевого линкора, — распорядилась она по внутреннему каналу. — Работать по сцепкам. Сначала захваты, потом двигатели. Линкору — держать ход любой ценой.

Два её крейсера вышли из общей каши, развернулись и ударили форштевнями по осаждающим — в стыки захватов, туда, где чужие корпуса прижимались к её линкору. Осадная команда дрогнула и расползлась; освобождённый гигант тяжело двинулся вперёд, стряхивая с брони обломки чужого железа. Манёвр обошёлся дорого: один из двух крейсеров прикрытия застрял между осаждающими и принял на себя всё, что предназначалось линкору. Его отметка на карте какое-то время мигала, будто раздумывала, и погасла. Зимина приняла это, не меняясь в лице: цена была назначена ею самой.

Открытый канал отозвался почти сразу.

— Недурно, — признал вице-адмирал Суровцев. — Узнаю школу Юзефовича: когда нечем платить, платят дерзостью.

— Добавьте в свой счёт, — сказала Зимина. — Вы ведь любите считать.

Ответ прилетел не от него. Очередной атакующий крейсер не добрал разгона, смял себе нос о левую скулу «Елизаветы Первой» и отвалился в сторону, оставив на линкоре борозду, которую с мостика было видно без всякой оптики. Линкор ответил всем левым бортом — в упор, потому что целиться мимо было некуда, — и обломки неудачливого дуэлянта разошлись веером.

Свет на мостике мигнул и вернулся.

— Пробоина по средней палубе, отсеки перекрыты, — доложил Мельниченко тоном, каким зачитывают меню. — Ход не потерян.

— Государь?

— В убежище, при нём охрана. — Старпом понизил голос: — Докладывают, спокоен.

— Хоть кто-то на этом корабле спокоен, — сказала Зимина.

Она позволила себе секунду порадоваться чужому сну и вернулась к карте, где радоваться было нечему. В данную минуту у неё на корабле находился мальчик, ради которого всё это железо горело и ломалось; додумывать эту мысль она себе запретила — та весила больше любого тарана.

Эскадра Зиминой таяла. Отметки гасли не лавиной — по одной, с промежутками, и каждая делала неравенство заметнее. Императорские экипажи дрались зло и грамотно, за каждый погашенный вымпел противник расплачивался своим, но общий счёт это меняло медленнее, чем хотелось бы всем на этом мостике.

— Деловое предложение, Настасья Николаевна, — сказал эфир. — Вы спускаете флаги. Экипажам — вежливое обращение, раненым — врачи, вам — каюта с иллюминатором и моё общество за ужином.

— Какая из этих угроз, по-вашему, самая страшная?

— Ужин, разумеется. Я скучный собеседник: всё время выигрываю.

— Встречное предложение. Вы отводите корабли, а я никому не рассказываю, сколько времени вы выбирались из ловушки, которую видно с другого конца сектора.

— Из ловушки, в которую я не попал, — уточнил Суровцев с удовольствием дегустатора. — Вы торгуетесь активом, который уже сгорел. Уважаю. Другого у вас и нет.

— Есть. Ваше самолюбие. Судя по тому, что вы час висите на открытом канале, оно нуждается в моём внимании сильнее, чем ваш флот — в вас.

— Значит, не договоримся, — вздохнул он. — Жаль. Впервые за кампанию мне интересно разговаривать во время работы.

Императорская эскадра при этом дралась, а не умирала в очереди. Один из её тяжёлых крейсеров, потеряв половину башен, сам вышел на таран: выбрал из троих обидчиков среднего и вложил в удар весь остаток хода. Оба корпуса вмялись друг в друга и застыли одним куском исковерканного металла, из которого ещё долго била по чужим бортам единственная уцелевшая башня. Этот таран проводили молчанием даже на «Новороссийске».

Неподалёку сцепившаяся пара — императорский крейсер и вцепившийся в него чужак — вращалась вокруг общей оси, расстреляв друг по другу всё, что стреляло. Расцепиться им было не на чем, и обе команды готовились встретить чужой абордаж своим. Вопрос заключался в одном: чья дверь откроется первой.

А потом обоим командующим одновременно надоело.

— Знаете, что утомительно, Настасья Николаевна? — В голосе Суровцева впервые не осталось светскости, только усталость мастерового, у которого затянулась смена. — Разговаривать с вами через всю эту толпу.

— Взаимно, господин вице-адмирал. Редкий случай, когда мы сходимся во вкусах.

— Тогда давайте решим по старинке. Вы и я. Ваш линкор, мой крейсер. Остальные пусть заканчивают без нас.

— Первое разумное предложение за день.

— Единственное разумное из возможных. Дуэли и придумали, чтобы экономить флоты.

Ни один не отдал приказа останавливать общий бой — война вокруг никого не спрашивала. Но обе рубки в одну и ту же минуту потребовали от своих постов одного: коридор.

— Курс на сближение с «Новороссийском», — выдохнула Настасья Зимина. — Таранный.

Мельниченко переспросил одним взглядом; большего он себе не позволял.

— Да, — ответила она на невысказанное. — Так быстрее. И честнее.

На «Новороссийске» обошлось без взглядов: возражать вице-адмиралу на его собственном мостике не пробовали много лет. Вахтенный штурман ввёл поправку и выдал курс; кто-то из офицеров украдкой затянул ремни кресла, и этот жест предпочли не заметить.

«Новороссийск» выбирался из свалки, как выбирается из драки человек, которому назначили встречу поважнее, — не оборачиваясь на тех, кто цепляется за рукава. Ожоги и пробоины на его бортах складывались в подробный отчёт о прошедшем часе, и отчёт этот читался без словаря. «Елизавета Первая» шла навстречу тяжело, с вмятой скулой, волоча за собой шлейф замерзающего воздуха из перекрытых пробоин, — и всё-таки шла, набирая ход с упрямством, за которое её командира любили и не любили одни и те же люди.

— До скорой встречи, Настасья Николаевна, — сказал эфир.

— Уже вижу вас, Валериан Николаевич, — ответила Зимина. — Не опаздывайте.

Чужие и свои расступались перед ними с одинаковой готовностью: в этой каше быстро чувствуют, когда двум большим кораблям нельзя мешать. Пространство между флагманами очистилось само, как очищается место у барьера, когда секунданты уже отступили.

Два флагмана легли на одну прямую — на линию таранной атаки.

Дистанция пошла на убыль.