Зимина рассмеялась.

Это не был нервный смех человека, которого загнали в угол, и не дежурный смешок для поддержания лица. Она смеялась искренне, звонко и обидно — так смеются над старым анекдотом, который рассказчик считает своим и новым. На мостике «Новороссийска» кто-то из офицеров невольно обернулся к экрану: за весь сегодняшний бой этот звук был здесь самым неожиданным.

Суровцев переждал смех с лицом человека, у которого много времени и ещё больше терпения. Перебивать он не стал: возражать смеху бессмысленно, зато смех, которому дали дозвучать, оставляет после себя паузу, а в паузе его предложения всегда звучали особенно весомо.

— Выдать вам мальчика, — проговорила она, отсмеявшись. — Валериан Николаевич, за кого вы меня держите?

— За умного противника. И пока надеюсь не разочароваться.

— Умному противнику таких предложений не делают. Их делают лавочникам.

— Лавочники, к вашему сведению, живут дольше героев, — Суровцев подался ближе к экрану. — Но извольте, поговорим по существу.

Он перебросил на её мостик тактическую картинку — ту самую, что висела перед ним. Жест был излишним: у Зиминой картинка была своя и ничем не лучше. Там, где строем стояла её эскадра, дотлевали отдельные очаги сопротивления. Корабли под его флагом работали деловито, по двое и по трое на одного: тех, кто прекратил огонь, вязали тросами, тех, кто не прекратил, добивали. Число решало всё, и число было его.

— Любуетесь? — спросила Зимина.

— Работаю, — поправил Суровцев. — Любоваться буду позже. Когда подпишу рапорт.

— Смотрите внимательно, госпожа контр-адмирал. Эскадры у вас больше нет. Есть отдельные экипажи, которые ещё умирают за вашу гордость. Предложение короткое. Я останавливаю избиение — всё и сразу: прекращение огня по остаткам эскадры, гарнизоны фортов остаются нетронутыми. Взамен Иван Константинович, живой и невредимый, переходит на борт «Новороссийска». Один мальчик против всех ваших людей разом. Торг, о котором любой лавочник может только мечтать.

Он выдержал паузу и добавил без всякой театральности, отчего вышло страшнее:

— Каждая минута вашего упрямства стоит жизни кому-то из ваших подчинённых. Не вам, Настасья Николаевна, — вы под защитой брони и моего личного интереса. Им. Запросите доклады о потерях за время нашей беседы. Я подожду.

Удар был рассчитан безошибочно и пришёлся туда, куда целили. Зимина перевела взгляд с экрана на собственную карту, где продолжали гаснуть отметки. За каждой стоял экипаж, у экипажей были командиры, и большинство этих фамилий она помнила без списков. Командир, который торгует жизнью государя ради жизни подчинённых, перестаёт быть командиром. Командир, который смотрит, как его людей добивают ради принципа, перестаёт спать. Суровцев предлагал ей выбрать, кем именно перестать быть, и не скрывал, что наслаждается процессом.

Она снова посмотрела в экран. Спокойствие на её лице было той редкой разновидности, которая обходится человеку дороже любого крика.

— Вы получите императора, — раздельно сказала Зимина, — только через мой труп.

Она произнесла это без пафоса и без дрожи — тем ровным тоном, каким подтверждают получение приказа. От этого фраза перестала быть фигурой речи и стала пунктом плана обороны.

— Что ж, видит Бог, я этого не хотел, — Суровцев пожал плечами, и в этом жесте окончательности было больше, чем в ином приговоре. — Но если это ваше последнее слово, то я его удовлетворю. Ожидайте. Я скоро буду.

Экран погас.

Несколько секунд на мостике «Новороссийска» было слышно только рабочее бормотание постов. Потом вице-адмирал поднялся из кресла, и бормотание стихло само собой.

— Операторам: передать штурмовым командам корабля — абордаж. На корабли сцепки: абордаж, готовить штурмовые группы, порядок высадки прежний, отработанный. — Он повернулся к старшему помощнику. — Вам, капитан, отдельное распоряжение: подведите «Новороссийск» вплотную и пристыкуйтесь к линкору. Я хочу иметь возможность дойти до госпожи Зиминой пешком.

Старпом позволил себе ровно секунду удивления.

— Вы пойдёте сами, господин вице-адмирал?

— Такие призы не принимают через посыльных, — Суровцев уже шагал к выходу. — Корабль ваш, капитан. Постарайтесь его не поцарапать: он мне сегодня ещё понадобится.

Мостик проводил командующего взглядами и вернулся к работе. Отговаривать вице-адмирала от личного участия никому не пришло в голову: занятие это было бесполезное и небезопасное. Была и ещё одна причина, о которой молчали. Каждый здесь понимал, что по ту сторону переходных узлов находится восьмилетний император, и предпочитал не выяснять, какие именно распоряжения на его счёт получат штурмовые группы. Отсутствие приказа тоже бывает приказом.

Помещение позади мостика числилось в схемах корабля комнатой отдыха командующего. Отдыхал там разве что оружейный шкаф — во всю стену, бронированный, с замком, узнающим хозяина по ладони.

Створки разошлись. «Ратник-450» ждал внутри в раскрытом виде, как ждёт хорошо вышколенный слуга: сегменты разведены, крепления откинуты, каждая мелочь на своём месте. Суровцев начал облачаться: поножи, сегменты бёдер, кираса, наплечники, перчатки с замками на запястьях. Броня сходилась на нём с тем сытым металлическим звуком, который ни с чем не спутает человек, хоть раз ходивший в ней под огонь. Последними ожили серво-мышцы: костюм чуть присел вместе с ним, принял тяжесть на себя, и тяжесть исчезла.

В зеркальной панели шкафа отразился некто массивный, глянцево-тёмный, с чужими плечами и знакомым лицом. Суровцев осмотрел отражение с придирчивостью портного и остался доволен: броня сидела как влитая, а человек в броне выглядел ровно тем, кем являлся, — самой большой неприятностью сегодняшнего дня для линкора «Елизавета Первая».

Из стойки он взял штурмовую винтовку, проверил магазин и подсумки, привычно качнул оружие в руках. Давно он не ходил на абордаж. Достаточно давно, чтобы успеть соскучиться, и недостаточно давно, чтобы разучиться.

Когда-то, в чинах поскромнее, он входил в чужие корабли первым в колонне и до сих пор помнил то ни с чем не сравнимое ощущение: переступаешь срез пробитого борта — и вся большая война, со всеми её эскадрами, картами и стратегиями, сжимается до ширины одного коридора и чужого дыхания за ближайшей переборкой.

Поводов для волнения не находилось при всём желании. Космопехоты «Новороссийска» вместе со штурмовыми командами трёх кораблей, державших «Елизавету Первую» на тросах, хватало для зачистки линкора с избытком. Экипаж Зиминой был измотан боем, внутренние переборки местами покорёжены её же собственным оборванным разгоном, а противоабордажные партии готовились отражать нападение, не зная ни его времени, ни направлений. Оба этих пункта были привилегией нападающего, а делиться привилегиями Суровцев не планировал.

Приз стоил прогулки. Тем более что приз был двойной.

С Иваном Константиновичем всё упиралось в политику, а политику Валериан Николаевич презирал ровно до тех пор, пока она не начинала приносить пользу. Живой император, доставленный первому министру, превращал сегодняшний мятеж в законную опеку над престолом. Мёртвый превращал его в трагедию с виновными, и на роль виновных нашлись бы люди поудобнее него. Оба товара имели спрос. Какой везти, он не решил до сих пор, и это его не смущало: в хаосе абордажного боя случаются любые случайности. На то хаос и существует, чтобы на него списывать.

С Зиминой было сложнее, и сложность эта была приятной.

На неё он смотрел без всякой политики — по-мужски. Красива? Бесспорно, но этим страдают многие, и одно это не стоило бы даже второго взгляда. Дело было в другом. Под «Новой Москвой» он увёл у неё полсотни крепостей и ждал в ответ бессильной ненависти — получил же противника, который сегодня едва не дотянулся форштевнем до его борта, а потом смеялся ему в лицо. Такой характер в его кругу называли дурным. Сам он называл это породой. Дикая кошка, которая царапается тем сильнее, чем ближе к ней подходишь: таких не покупают на рынках, таких приручают, и занятие это на любителя. Суровцев был любитель.

Что делать с прирученной — вопрос отдельный и не сегодняшний. Сегодняшний звучал грубее: доживёт ли дикая кошка до конца абордажа, и если доживёт, то в каком качестве. Ответа у него не было, и отсутствие ответа раздражало его сильнее всего остального в этом безупречно складывающемся дне.

Он поймал себя на этой мысли, повертел её, как патрон, и убрал в дальний подсумок. Сантименты перед боем — роскошь, которую он себе не разрешал. Ну, хорошо — почти не разрешал.

Коридор командирской палубы броня прошла почти сама — он лишь задавал направление. Лифтовая капсула приняла его вместе с винтовкой, вздохнула пневматикой и понесла вниз, к ангарной палубе. На середине пути идентификационный браслет на запястье завибрировал вызовом с мостика.

— Что со стыковкой? — спросил Суровцев раньше, чем собеседник успел набрать воздуха.

— «Новороссийск» подведён вплотную, переходные узлы состыковать не удаётся, принимающие отсеки «Елизаветы Первой» с этой стороны покорёжены настолько, что… — не успел доложить старпом.

— Не страшно. Пойдём на шаттлах.

— Но вызываю я по другому поводу, господин вице-адмирал. В секторе происходят, так сказать, изменения. Часть фортов второй линии начала массово сбрасывать соединительные тросы и включать маршевые двигатели.

— Уточните: сколько.

— Идёт подсчёт, господин вице-адмирал. Движение продолжается, картина меняется каждую минуту.

— Массово, — повторил Суровцев с интонацией дегустатора. — Капитан, вы когда-нибудь видели комендантов этих крепостей? Храбрейшие люди, не бывавшие ни в одном настоящем деле. Полагаю, насмотревшись на судьбу эскадры прикрытия, они решили под шумок разбежаться. Похвальная сообразительность, но запоздалая: форт разгоняется, как гружёная баржа, — им не выбраться из системы и до конца недели. Пусть жгут топливо. Не беспокойтесь, капитан, и не отвлекайте меня от более важных дел.

Он прервал связь жестом, каким смахивают крошку с рукава.

За эти несколько минут в секторе сражения были допущены две ошибки, достойные учебников тактики. Первую совершила контр-адмирал Зимина, выведя флагман на открытое пространство. Вторая только что прозвучала в лифтовой капсуле, и автор её остался собой чрезвычайно доволен.

Двери разошлись. Ангарная палуба встретила его гулом: техники убирали заправочные рукава, палубные тягачи оттаскивали последние контейнеры, десантные шаттлы стояли с опущенными аппарелями, и от всей картины веяло добротной, отлаженной работой — войной, поставленной на поток.

Едва он ступил на палубу, справа и слева пристроились двое командиров взводов космопехоты. Ещё через десяток шагов к ним присоединились двое других. Все четверо носили одинаковые лица ветеранов — спокойные лица людей, которые давно закрыли все вопросы к мирозданию и оставили себе один, сугубо рабочий: куда стрелять. Рядом с такими лицами любые речи о боевом духе становились излишними.

— Господин вице-адмирал, штурмовые группы к высадке готовы, — доложил старший из четверых. — Корабли сцепки подтверждают готовность своих команд. Ждут сигнала.

— Маршруты групп: реакторные, орудийные палубы, рубка, — продолжил второй. — Приоритеты прежние?

— Прежние, с одной поправкой. Мостик и жилые палубы берём мягко. Всё, что там дышит, нужно мне дышащим. — Суровцев надел шлем, и голос его сразу стал ниже на пол-октавы, пропущенный через внешние динамики. — Сопротивление не переоценивать и не недооценивать. Работаем как на учениях, с той разницей, что мишени отвечают.

Штурмовики стояли повзводно у своих машин — неподвижные ряды брони, в которых не было ни суеты, ни разговоров. Суровцев прошёл вдоль строя неторопливо, как проходят вдоль хорошего инструмента.

— По машинам.

Строй распался со слаженностью, которая дороже любого парада: четыре десантных взвода потекли в челноки, аппарели поднимались одна за другой, взвыли, прогреваясь, двигатели. Ангар наполнился рёвом, от которого у людей без шлемов ныли зубы.

На трапе аппарели своего шаттла Валериан Николаевич задержался.

Он окинул взглядом ангар — челноки, броню, космопехоту, всю эту большую, послушную, смертоносную машину, собранную им и готовую довести дело до конца. Потом мысленно обратился к двум людям по ту сторону переходных узлов. К женщине, которая предпочла смерть торгу и к мальчику, которого она прятала где-то в глубине палуб. Ещё недавно он всерьёз прикидывал, кого из них оставить живым, и поймал себя на желании сохранить обоих — из азарта, из интереса, из той самой минутной слабости, за которую теперь коротко и брезгливо себя отругал. Слабостям он вёл строгий учёт и разрешал себе не больше одной в день. Сегодняшняя своё уже отгуляла.

Нет, всё-таки обоих — в расход…