Есть доклады, которые можно не слушать: достаточно посмотреть на лицо докладывающего. С картами то же самое.

Я смотрел на тактическую сферу и видел, как рушится план сражения за Сураж-4 — не наш с Настасьей Николаевной общий, такого в природе не существовало, а её личный, выверенный, разложенный по полочкам план, в котором мне отводилась галёрка. Рушился он по частям и в строгой последовательности, как рушится всё, что строили недолго, но с любовью.

Суровцев не собирался брать первую «линию». Он вообще не собирался с ней воевать — он сквозь неё проехал, как проезжают через бордюр, когда очень торопятся к подъезду. Всё, что он заплатил на прорыве, читалось теперь иначе: это была не цена штурма, а цена билета. Валериан Николаевич с самого начала метил во вторую «линию» — туда, где за крепостями стояла сама Зимина со своей эскадрой и где его никто не ждал так скоро. Ловушку из двух «линий» он рассмотрел заранее, прочитал, как читают чужое письмо, оставленное на видном месте, и выбросил в корзину вместе с конвертом.

Теперь его вымпелы заходили в мёртвую зону, куда крепостные орудия не доворачивались по самой геометрии построения. Одним движением противник уводил собственные корабли из-под огня и обнулял лучшую артиллерию сектора целиком: сотни стволов продолжали грозно смотреть туда, где никого уже не было. А в тесноте между фортами два с небольшим десятка кораблей Настасьи Николаевны принимали на себя навал и таранные удары почти сотни вымпелов противника. Эту арифметику не хотелось проговаривать даже про себя.

Сфера рисовала эту свалку со свойственной ей учтивостью: чистые отметки, ровные векторы, ни дыма, ни криков. Я слишком хорошо знал цену такой учтивости. Отметка, меняющая цвет, — это чей-то борт, вскрытый и протараненныё в упор; за каждой стояли люди, чьи голоса ещё утром перекликались в общем эфире эскадры. Карта показывала геометрию. Остальное она оставляла воображению зрителя, а моё воображение справлялось с этой работой куда добросовестнее, чем мне бы хотелось.

— Господин контр-адмирал… — лейтенант Завадовская обернулась от поста связи, и по её лицу я понял, что она видит то же, что и я. — Эфир у второй «линии» перегружен. Все говорят разом, никто никого не слушает.

— Им сейчас не до субординации, Анфиса Сергеевна.

За моим креслом сопел Пападакис. Сопение у Аякса — отдельный канал связи: по нему передаются все сообщения, которые вслух капитан позволить себе не может.

— Скажи уже, — разрешил я.

— Скажу. Он её сделал, Александр Иванович. Прочитал и сделал. — Грек помолчал и закончил с неожиданной тоской: — Красиво сделал, собака.

— Чем тебя не устраивает формулировка «господин вице-адмирал»?

— Длинная.

Шутка была дежурной, и оба мы это знали. Аяксу требовалось выговориться, мне — секунда на то, чтобы дождаться, пока внутри поднимется то холодное и цепкое, что приходит к командиру вместо паники и что уставы стыдливо именуют оценкой обстановки.

Первое, что я сделал, — открыл рот, чтобы скомандовать форсаж. Честное слово: рот был открыт, курс в голове проложен, и «2525» уже рвался у меня с орбиты в самую гущу, к «Елизавете Первой», потому что там сейчас решалось всё. И потому что там была она.

Мы с Настасьей Николаевной спорили до хрипоты обо всём, о чём могут спорить два адмирала, не поделившие одно сражение. Сейчас все эти споры разом подешевели до нуля. Странная штука: чтобы понять, сколько стоит человек, иногда нужно увидеть отметку его корабля в центре чужого прицела.

Я закрыл рот и заставил себя посчитать. Один лёгкий крейсер, даже очень быстрый, меняет картину такой мясорубки примерно так же, как ложка меняет уровень океана. Лучшее, что нам светило в этом варианте, — красиво погибнуть борт о борт с линкором Настасьи Николаевны. О таких финалах хорошо поют и скверно докладывают. Главное же — погибший рядом, я не помогал ей ничем.

— Капитан, — сказал я. — Форсажа не будет.

— А я разве просил?

— У тебя на лице было написано то же, что у меня.

— На моём лице, — с достоинством ответил Аякс, — написано служебное соответствие. Что делаем, Александр Иванович?

Думать пришлось быстро, и, по счастью, думать было почти не над чем: решение лежало готовое, обкатанное и совсем свежее. На той неделе, у Новой Москвы-3, я уже видел, как поступают крепости, когда противник оказывается у них за спиной. Видел вблизи, потому что сам это и устроил.

Тогда мой гуляй-город из двадцати пяти фортов, снятых с Константинова Вала, пришёл на выручку Хромцовой и Пегову, и против нас было больше османских вымпелов, чем хотелось пересчитывать. Мы с Пападакисом — он заведовал крепостями с самого начала, ещё у Вала, — заранее проговорили самый неприятный вариант: противник пробивает строй или «сферу» и заходит в тыл. Ответ придумали до неприличия незамысловатый: рвём контур общего поля, отстёгиваем магнитные тросы, и все форты разом, на маневровых, разворачиваются внутрь — встречать гостей огнём с той стороны, откуда его не ждут. Сработало.

Значит, второй «линии» требовалось всего лишь повторить чужое домашнее задание. Развернуться и стрелять. Крепости целы, орудия заряжены, противник услужливо подставил корму. Дело на четыре команды.

Я почти успел обрадоваться. Потом вспомнил, кому эти четыре команды предстоит исполнять.

Комендант форта — не должность, а судьба. Эти крепости годами стояли у «врат» на «Лиду», сторожа стационарный переход: намертво сплетённые тросами, под общим полем, с сектором обстрела, не менявшимся со дня постановки. Служба их состояла из регламентных осмотров, докладов по расписанию и созерцания одной и той же точки пространства. Ни разу за все эти годы они не маневрировали в боевых условиях — незачем и некуда. Развернуться означало для них разрушить контур, деактивировать тросы и начать действовать автономно, а слова «автономно» в их служебном словаре не значилось. Я не скажу, что коменданты не умели мыслить тактически. Скажу точнее: им никогда не сообщали, что это входит в их обязанности. Таким людям недостаточно разрешить шевелиться — им надо приказать шевелиться, объяснив по слогам, с какой ноги начинать.

Послужной список такого коменданта читается как один очень длинный день: годы службы без единого взыскания — и без единого решения, принятого самостоятельно. Идеальные часовые. Беда в том, что часовых никто и никогда не учил вальсировать — считается, что часовому это ни к чему.

И винить в этом следовало не их. Крепости к Суражу-4 привёз я — привёз в последний момент, с ходу сдал по описи и был отодвинут на вторую роль, не успев провести с комендантами один короткий разговор о том, что форты, оказывается, умеют поворачиваться. Времени на такой разговор мне никто не выдал: его съели серые рукава «тумана войны», делёжка фортов и прочие неотложные заботы — те самые, что всегда съедают именно те полчаса, которых позже не хватает больнее всего. Теперь эта недоговорённость догнала нас в самый неудобный момент из возможных. Рапорт о бое у Новой Москвы-3 читали и Зимина, и Пегов, который, впрочем, и сам был тому свидетелем в «Новой Москве». Настасья Николаевна, судя по всему, сочла приём несущественной экзотикой — при том перевесе, с которым она начинала это утро, её можно понять. Понять можно всех. Легче от этого не делалось никому. Самые дорогие пробелы на войне — в головах.

Итак, задача на ближайшие минуты формулировалась унизительно скромно для контр-адмирала: объяснить нескольким сотням взрослых заслуженных офицеров, как повернуться кругом.

— Анфиса Сергеевна, общий канал со всеми фортами второй «линии». Всех комендантов разом.

— Есть общий канал… — пальцы её уже бежали по пульту. — Даю.

— Аякс. Ты заведовал крепостями с Константинова Вала, тебе и карты в руки. Объяснишь им манёвр: поле, тросы, маневровые, разворот. Как тогда. Коротко и по шагам.

— Есть объяснить. — Айк взялся за канал, как берутся за горячую сковороду.

Главный экран разлетелся на пиксели: десятки окошек, в каждом — лицо коменданта, и на всех лицах одинаковое выражение людей, которых посреди пожара попросили станцевать. Столько встревоженного начальства одновременно я не видел со времён училищных экзаменов.

Аякс начал бодро.

— Значит, так! Общее поле гасим, тросы разъединяем, маневровые включаем, разворачиваемся кругом. Всё! Вопросы?

— Как это — тросы разъединять? — переспросили из левого верхнего окошка. — У нас на них весь контур…

— Контур руш… гас… — Аякс сбился, разозлился на себя и от этого зачастил вдвое быстрее: — Слушайте заново! Поле! Тросы! Маневровые!

— По одному разворачиваться или всем разом?

— Разом! Нет… по готовности…

— А поле гасить до тросов или после?

— До! То есть… да какая разница!

Разница была, и немалая, и коменданты её чувствовали, отчего переспрашивали ещё дотошнее, а Аякс от переспросов нервничал и путался ещё гуще. Ещё минута такого инструктажа — и вторая «линия» начала бы разворачиваться в четырёх разных смыслах этого слова.

Аякс и сам это понял. Он оглянулся на меня с видом человека, который честно тонул, спасая других, и не возражает, чтобы теперь спасли его самого.

— Спасибо, капитан. Дальше я. — Я вывел себя на все окошки разом и заговорил медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь по шляпку: — Говорит контр-адмирал Васильков. Слушать меня. Переспрашивать можно, стесняться нельзя. Делаем четыре шага. Шаг первый: гасите общее защитное поле. Да, полностью — оно вам сейчас не защита, а смирительная рубашка. Шаг второй: разъединяете магнитные тросы. Все. До единого. Шаг третий: маневровые двигатели, разворот кругом — орудием к тем, кто у вас за спиной. Шаг четвёртый: ловите прицелом вашего единственного орудия цель и бьёте только по опознанным бортам. За спиной у вас вперемешку чужие и наши, и слово «наши» я второй раз объяснять не стану. Сейчас вопросы.

Вопросы были.

— Господин контр-адмирал, а если трос не отстрелится?

— Отстрелится. Механика у вас старше меня и надёжнее.

— Поле когда гасить?

— Когда скажу.

— Господин контр-адмирал, разворот регламентом не предусмотрен…

— С этой минуты предусмотрен. Новый регламент подпишу лично. После боя. Если выживем.

Командовать дальше должен был один голос. Команда, поданная двумя, исполняется в трёх вариантах, а вариантов у второй «линии» больше не оставалось. Я остался в эфире сам — не из недоверия к Аяксу, а потому, что десятки крепостей, впервые в жизни выполняющих манёвр, нуждаются в одном ровном голосе за кадром, и этот голос не имеет права сбиться.

— Внимание второй «линии». Работаем единовременно, по моей команде. Поле — долой.…Тросы — долой.…Маневровые. Разворот — начали.

Хаос, разумеется, был. Люди делали под огнём то, чего не делали никогда в жизни. Кто-то погасил поле и забыл про тросы — крепость дёрнулась и повисла, как собака на цепи. Кто-то рванул разворот раньше команды и едва не зацепил соседа корпусом.

Кто-то, наоборот, выполнил всё безукоризненно и застыл, не веря, что огромная туша крепости действительно слушается маневровых. Десятки характеров, десятки страхов — и на всё про всё у нас были минуты.

— Правый сектор, кто пошёл раньше команды? Стоп машина, вернуться в исходное. Считаю для вас отдельно.

— Виноват, господин контр-адмирал!

— Виноватых после боя назначим. Внимание, правый сектор: маневровые… разворот.

— Есть разворот! — счастливым голосом гаркнули из дальнего окошка, забыв про всякую субординацию. — Цель в захвате!

— Огонь по готовности. Только по опознанным, — напомнил я. — Остальным — смотреть на соседа и делать лучше.

Завадовская колдовала за пультом, вытягивая из перегруженного эфира голоса тех, кто сбился, и подкладывая их мне на канал по одному. Без неё этот радиокласс на полторы сотни учеников остался бы на второй год.

В окошках кричали, божились, докладывали вперемешку с руганью, и я вёл их сектор за сектором: называл позиции, повторял шаги, возвращал сбившихся к началу списка. Прямой эфир, в котором от дикции ведущего зависит, сколько слушателей доживёт до конца передачи.

И всё-таки они поворачивались. Тяжело, вразнобой, с заминками — но крепостные отметки на сфере одна за другой меняли ориентацию, и стволы нацеливались туда, где за их спинами шла драка. Большинство. Не все, далеко не все — но большинство. Для первого раза, под огнём, без единой репетиции это было не «с горем пополам». Это было чудо казённого образца.

Я разжал пальцы, вцепившиеся в подлокотник, и обнаружил, что всё это время дышал через раз.

Крепости разворачивались.