Приказ о разгоне Валериан Николаевич отдал с тем удовольствием, с каким возвращают долг человеку, переставшему ждать возврата.

— Машинному отделению — самый полный, — произнёс он, не повышая голоса: на мостике «Новороссийска» его слышали и так. — Эскадре — исполнительный сигнал «Дробить строй». Всем одновременно, по движению флагмана.

Крейсер мягко толкнул его в спину креслом и пошёл набирать ход, а следом начали ломаться и все три «конуса». Не разваливаться — ломаться, по заранее расчерченным швам: линкоры и крейсера расходились веером, эшелоны расползались по высоте и курсам, и там, где только что летели три плотных клина, за считанные мгновения возникла широкая россыпь отдельных кораблей, идущих ко второй «линии» фортов на полном ходу.

Причин у манёвра было две, и Валериан Николаевич ценил в нём именно эту двойственность — как в хорошем штабном документе, где каждая строка отвечает сразу на два вопроса. Первая причина была вынужденной, и её он про себя не любил: общего защитного поля у «конусов» к этому моменту практически не осталось. Всё, что полагалось отдать, было отдано на прорыве, и плотный строй превратился из щита в слабость: форма осталась, содержание из неё вынули. Вторая причина была расчётом, и расчётом любимым, выношенным. «Конус» из тридцати с лишним кораблей — мишень удобная до неприличия: канониру достаточно целить в середину, куда-нибудь да прилетит. Рассыпной строй — мишень скверная, мелкая, дёрганая. А главное, стволы крепостей второй «линии» были заранее и старательно наведены на три большие, понятные, вкусные цели — и целей этих больше не существовало. Каждому артиллерийскому расчёту предстояло теперь бросить готовую наводку, выхватить из сотни мелких отметок свою и заново привести к ней ствол. Секунды. На войне секундами оплачивают всё самое дорогое, и сегодня Суровцев скупал их оптом.

Мостик «Новороссийска» работал в полной тишине — не от страха, а от сосредоточенности. Такую тишину Валериан Николаевич любил больше любой музыки: щелчки тумблеров, короткие полуслова операторов, ровное гудение корабля, идущего на предельной тяге. Люди знали план. Людям не требовалось объяснять, зачем командующий ломает собственный строй под заградительным огнём крепостей: за эту кампанию экипажи успели усвоить, что самые некрасивые манёвры их адмирала оказываются самыми здоровыми для их собственных жизней.

— Форты второй «линии» открыли огонь, — доложил штурман, не отрываясь от пульта. — Огонь… неупорядоченный.

— Прекрасное слово, лейтенант, запомните его, — отозвался Суровцев, разглаживая и без того безупречную манжету. — «Неупорядоченный». Сегодня оно дороже иного ордена.

— Дистанция до второй «линии» сокращается, — продолжил штурман. — Сближение по графику.

— По графику, — повторил Суровцев, словно пробуя слово на зуб. Чужие планы в этом секторе сегодня горели один за другим. Его собственный шёл по графику.

А ещё он чувствовал не по докладам, такое докладам не поручают, а тем особым чутьём, которое не значится ни в одном аттестате, что по ту сторону, на мостике «Елизаветы Первой», сейчас очень неуютно. Контр-адмирал Зимина явно начинала нервничать. Она выстроила ему ловушку в две «линии», она несколько минут расстреливала его «конусы» по всем правилам военной науки, она уже примеряла награду за это сражение себе на парадный китель — и всё это время воевала не с его эскадрой, а с макетом его собственного плана, который он ей любезно предоставил. Обвести вокруг пальца человека, считающего себя хитрее всех в секторе, удовольствие штучное, на дороге не валяется. Валериан Николаевич позволил себе смаковать его ровно три вдоха и вернулся к работе.

Было в этом удовольствии и ещё одно донышко, самое сладкое. В самом начале, когда его сто четыре вымпела ещё висели в двухстах сорока тысячах и старательно изображали нерешительность, Зимина отправила на «Новороссийск» персональный запрос. Открытым каналом, без шифрования — чтобы слышала вся её эскадра и добрая половина его собственной. Жанр этого послания он определил с первого такта: не поговорить, а отхлестать по щекам — при всех, вежливо, с занесением в историю. Подтверждение приёма ушло автоматически; отвечать он запретил. Пусть объясняет его молчание своему штабу как угодно: испугался, растерялся, не нашёлся. Он не сомневался, что на том мостике очень хотели, чтобы сотни чужих экипажей послушали, как их командующего ставят на место. Отвечать на такое — играть на чужой сцене и по чужому либретто. Он предпочёл приберечь реплику до момента, когда сцена сменит владельца.

Заминка стоила обороне дороже любого залпа. Вычислитель карты «Новороссийска» отсчитывал сближение со второй «линией»: тридцать секунд полёта, меньше, чем длится доклад о готовности. Тридцать секунд — пустяк, если сидеть в кресле. Тридцать секунд под стволами полутора сотен крепостей — отдельная, очень длинная жизнь, и прожить её удалось не всем. Лёгкий крейсер на правом крыле поймал бортом три попадания подряд: без поля плазма вскрывала обшивку, как жесть консервной банки, и отметка корабля сперва замерцала, потом побледнела, потом осталась на карте памяткой о том, что здесь только что летели люди. Следом погас эсминец в центре ордера. Форты опомнились — хорошие у неё расчёты, признал Суровцев без всякой иронии, — и каждая крепость, успевшая довернуть стволы, выдирала из его рассыпного строя по кораблю.

— Потери — семь вымпелов, — доложил офицер наведения и тут же поправился: — Восемь.

— Не считайте вслух, капитан, — перебил его Суровцев, не повернув головы. — Сочтём после боя. И сочтёмся.

Офицер наведения сглотнул и вернулся к пульту. Понимать эту фразу можно было двояко, и оба смысла Валериан Николаевич вложил в неё совершенно сознательно.

К исходу тридцатой секунды счёт остановился на десяти. Изрешечённые стационарными орудиями корпуса отставали от строя и гасли, и вечером — если у сегодняшнего дня будет вечер — Валериан Николаевич подпишет по ним похоронные списки ровным, не дрогнувшим почерком: рука командующего дрожит после победы, до неё дрожать некогда. Основная масса дошла. Без энергополей, с ободранными бортами, на злости и выучке — но дошла, и форты второй «линии» выросли в обзорных экранах из отметок в сооружения, в клёпаные горы нимидийской брони с оскаленными орудийными портами.

Вот теперь пришло время жеста, который Зимина ждала от него сорок минут тому назад.

— Всем кораблям, — произнёс Суровцев, и голос его сделался почти ласковым. — Ракетные палубы… Полный залп.

Сотня кораблей опустошила погреба одновременно. Гиперракеты сошли с направляющих густо, как пчёлы из перевёрнутого улья, и роились они недолго: с такой дистанции перехватывать их было нечем и некогда. Били по фортам. Били по кораблям контр-адмирала Зиминой, стоявшим в промежутках между фортами аккуратной цепочкой — как раз там, где им полагалось стоять по хорошему плану хорошей ученицы. Взрыв гиперракеты не брал нимидийскую броню — для этого требовалось положить несколько ракет в одну точку, а такие подарки судьба выдаёт редко и не в кредит. Броню он и не трогал. Зато он слизывал с брони трансляторы защитных полей — усики, антенны, излучатели, всю ту нежную поросль, которой корабль и крепость держат вокруг себя невидимый купол.

Пару минут спустя карта доложила итог: большая часть фортов второй «линии» и корабли контр-адмирала Зиминой стояли такими же голыми, как и его собственные вымпелы. Суровцев коротко, по-хозяйски кивнул карте. Он уравнял условия задачи — с той лишь разницей, что его сотня умела летать, а полторы сотни крепостей умели только стоять.

«Новороссийск» вошёл в промежуток между двумя крепостями одним из первых. Командующему полагается место во втором эшелоне, но Валериан Николаевич держался на этот счёт собственного устава: эскадру, которую ведёшь на таран, нельзя подгонять сзади. Створ оказался теснее, чем рисовала карта: слева наплывала стена брони с оспинами от ракетных разрывов, справа проворачивалась орудийная башня, силясь дотянуться до целей, уже нырнувших в её мёртвую зону. Канониры крепости опоздали на полтора корпуса. По меркам сегодняшнего дня — на целую эпоху.

— Палубным орудиям — огонь по готовности, — распорядился Суровцев. — Целей не выбирать. Здесь чужих целей нет.

Сотня кораблей втекала в промежутки следом за флагманом, и одно большое сражение распалось на десятки маленьких, тесных и очень злых. Плазма в упор не оставляла времени на раздумья: голые борта отвечали голым бортам, и выигрывал тот, у кого стволов больше. Стволов больше было у вице-адмирала Суровцева.

Затем началась работа, которой не учат в академии: она несложна, но ни один преподаватель не согласится диктовать её под запись. Корабли таранили. Разогнавшись на короткой дистанции, они били корпусами в сопла силовых установок фортов — с «тыла», где у крепости нет ни четырёх метров брони, ни орудий, ни достоинства. Смятое сопло не выглядит эффектно, зато крепость с мёртвой силовой установкой перестаёт доворачивать башни и из участника сражения превращается в его памятник. Кому не хватало сопел, доставались сами башни: удар выламывал погон, и стволы застывали в том положении, в каком их застала чужая наглость. А если на пути подворачивался вымпел эскадры Зиминой — били и по нему, без церемоний: двадцать с небольшим кораблей против почти сотни, по четыре охотника на каждого, и в этой облаве загонщикам не требовалось даже перекликаться. Прежняя арифметика «четыре к одному» никуда не девалась.

Пространство между фортами, ещё час назад расчерченное аккуратными секторами обстрела, превратилось в свалку — тесную, медлительную на вид и стремительную по сути. Обзорные экраны выхватывали куски картины: борт крепости, ползущий мимо на расстоянии выстрела в упор; вспышку на месте чьей-то орудийной палубы; линкор с ободранным носом, выбирающий себе следующую цель с неторопливостью человека, читающего меню в знакомом ресторане. Суровцев смотрел на это без восторга и без содрогания — как мастеровой смотрит на работу, которая наконец пошла правильно.

Валериан Николаевич следил за этим с мостика, заложив руки за спину, и ловил себя на ощущении, которое за долгую службу навещало его считанные разы: сражение больше не нуждалось в командующем. Механизм, который он собирал и прятал от чужих глаз весь этот час, работал теперь сам, без завода и без присмотра.

— Головной линкор центральной колонны докладывает: форт обездвижен, — считывал сводку офицер наведения. — Ещё два тарана на правом фланге, оба удачные. Крейсер противника потерял ход…

— Дальше, — кивал Суровцев, даже не вникая.

Он смотрел не на сводки. Он смотрел на «Елизавету Первую».

Паника командующего не видна по лицу: с лицом справится любой строевой офицер, тем более такая выученная, как Настасья Николаевна. Паника командующего видна на тактической карте и в эфире. Приказы, отданные и через несколько секунд отменённые. Корабли охранения, мечущиеся между двумя ордерами и не успевающие построить ни одного. Эфир, распухший от запросов, на которые никто не отвечает. Несколько минут назад эта женщина считала вслух до ста тысяч, и четыреста орудий дышали в такт её голосу. Теперь её голос тонул в её собственном эфире, и Валериан Николаевич смаковал это, как смакуют вино из погреба побеждённого: маленькими глотками, с полным сознанием того, что за бутылку заплачено сполна — и железом, и людьми, и двумя запросами, оставшимися без ответа. Третий она благоразумно не послала.

«Новороссийск» тем временем и сам не оставался в зрителях. Крейсер прошёл вдоль кормы ближней крепости, и палубные орудия одной длинной очередью сняли с её брони всё антенное хозяйство, до которого дотянулись. Потом сквозь переборки прокатился глухой, утробный толчок: форштевень смял кормовую надстройку кому-то из кораблей охранения, неудачно подвернувшемуся на циркуляции.

— Носовые отсеки? — осведомился Суровцев.

— Держат, господин вице-адмирал. Переборки целы.

— В таком случае не отвлекайтесь.

На карте перед ним стоял линкор «Елизавета Первая». Валериан Николаевич довернул «Новороссийск» ему в борт и зловеще улыбнулся.

— Вот теперь можно и поговорить… О чём вы там хотели побеседовать в самом начале битвы, Настасья Николаевна? — произнёс он сам себе.

— Ответьте на запрос контр-адмирала Зиминой, — дал он указание своему оператору связи.