Четыреста плазменных зарядов сошли с направляющих в одну секунду, и на тактической карте это выглядело буднично: от синей дуги фортов к трём красным клиньям поползла густая россыпь оранжевых точек. В настоящем пространстве, за бронёй и тысячами километров пустоты, это выглядело как конец света местного значения, но контр-адмирал Зимина давно приучила себя доверять карте больше, чем воображению: воображение служит красоте, карта служит делу.

— Залп ушёл штатно, — доложил старший группы канониров. — Перезарядка двадцать одна секунда.

— Второй и все последующие — без команды, — ответила Зимина. — Максимальный темп, огонь по секторам. Работайте.

Слово «ждать» отправилось на склад отработавших инструментов. Его сменило слово «работайте» — той же длины по смыслу и вдвое короче по торжественности.

Противник держал восемнадцать единиц хода. Это был потолок: дальше начинался форсаж, а форсаж на такой дистанции превращал «конус» из боевого порядка в толпу очень быстрых и совершенно независимых друг от друга кораблей. Толпа не умеет держать общее поле, толпа не умеет наводиться, толпа умеет только лететь. Суровцеву нужен был строй, поэтому его дредноуты шли на восемнадцати — стремительно для стороннего глаза и мучительно медленно для тех, кто сидел внутри.

— Почему они не ускоряются ещё? — спросил Иван Константинович. Он подался вперёд и смотрел на карту так, словно от его внимания зависела меткость канониров. — У них же есть запас скорости.

— Есть, ваше величество. Но на форсаже «конусом» невозможно управлять: каждый корабль летит сам по себе, строй рассыпается, поля расходятся. Суровцев довёз бы до нас не эскадру, а метель из кораблей.

— Значит, целую минуту они будут лететь под огнём и ничего не смогут сделать?

— Пятьдесят восемь секунд, — уточнила Зимина, сверившись с таймером. — И да. Лететь и терпеть.

Минута открытого пространства — так это называлось в учебниках, и учебники, как всегда, экономили на прилагательных. Пятьдесят восемь секунд три клина шли сквозь огонь всей первой «линии»; заряды перекрывали сектора, форты били по расписанию, перезарядка одних накрывалась залпом других, и в пространстве перед оборонительной линией не оставалось места, где можно спрятаться, — оставались только места, куда пока не попали.

— Центральный «конус», головные дредноуты: просадка общего поля — полтора процента за секунду, — докладывал оператор целеуказания. — Второй залп дошёл. Третий дошёл. Левый «конус»: просадка выше расчётной, у них наложение секторов.

— На левый не отвлекаться, распределение огня не менять, — приказала Зимина. — Они все долетят туда, куда нам нужно.

К четвёртому залпу клинья двигались уже не сквозь пустоту, а сквозь среду. Плазма, не нашедшая цели, не гасла мгновенно: она расплывалась, тлела, накладывалась на следующий залп, и на экранах внешнего обзора три «конуса» шли внутри рыжего свечения, как машины в плотном тумане. Красиво было до неприличия. Настасья Николаевна отметила это и запретила себе любоваться — любоваться будет тот, кто уцелеет.

— Похоже на грозу изнутри, — сказал император, не отрываясь от экрана.

— На грозу, которую заказали мы, ваше величество. Это важное уточнение.

— Потери противника?

— Уничтоженных нет, — отозвался оператор. — Поля держат. Головные дредноуты центрального — минус семьдесят девять процентов суммарно. Они дотерпят до «линии», господин контр-адмирал.

— Разумеется, дотерпят. На это и расчёт.

План не требовал, чтобы Суровцев умер на подходе. План требовал, чтобы он добрался до первой «линии» голым: без полей, на инерции и самолюбии. Заградительный огонь не убивал — он раздевал. Каждый залп снимал с «конусов» свои проценты, и арифметика этой единственной минуты нравилась Зиминой больше любых внешних эффектов: восемьдесят с лишним процентов защиты противник оставит в открытом пространстве, ещё с десяток потратит на прорыв, и к моменту, когда его вымпелы окажутся между двумя линиями фортов, нимидийская броня будет их единственным аргументом. Аргумент серьёзный. Но по голой броне вторая «линия» и эскадра станут работать, как на полигоне.

Минута кончилась. Три атакующих клина вышли из огневого мешка помятыми, но целыми: ни один вымпел не отвернул, ни один не вывалился из строя. Зимина мысленно поставила Суровцеву высокий балл за дисциплину. Экипажи, которые почти минуту летят в стену огня и не ломают ордер, стоят дорого; тем приятнее будет разменивать их по её собственному курсу.

— Дистанция до первой «линии» восемь тысяч… семь… Противник начал торможение! — в голосе оператора наконец появилась трещина волнения. — Все три «конуса» гасят ход. Расчётное время контакта с «линией» — девятнадцать секунд.

— Вижу, — сказала Зимина.

Доклады сыпались на неё непрерывно — сектора, проценты, векторы, температура стволов, остаток боезапаса, — и Зимина ловила себя на том, что этот поток её не оглушал — он держал, как течение держит пловца, знающего, куда плывёт. Она отвечала коротко, распределяла, подтверждала. Со стороны это выглядело спокойствием. Изнутри это тоже было спокойствием, что удивляло её саму больше всего. Где-то на другой стороне планеты сидел человек, который в её план не поверил. Она отогнала эту мысль так быстро, как только позволяла честность: получилось не сразу.

Торможение было ожидаемым: на полном ходу между фортами не маневрируют. Сейчас, по всей логике боя, вице-адмирал Суровцев должен разбить клинья, найти ячейки в паутине и начать просачиваться, чтобы затем развернуться и бить форты в незащищённые «затылки». Форт страшен лицом и беспомощен спиной, это знали обе стороны.

На этом знании и строился её план. Пусть входят. Пусть просачиваются в пространство между двумя линиями. Пусть разворачиваются к «затылкам» первой — и в ту секунду, когда их кормовые дюзы окажутся в прицелах орудий крепостей второй «линии» и её кораблей, начнётся бухгалтерия: прицельный огонь в корму и борта по вымпелам, у которых от защитных экранов остались одни воспоминания.

— Когда будут стрелять остальные? — спросил император, кивнув на вторую дугу синих отметок. — Они всё время молчат.

— Когда противник повернётся к нам спиной, ваше величество.

— А он повернётся?

— Ему придётся. Иначе зачем он сюда летел.

Император кивнул с видом человека, который ответ записал, но оставил рядом место для проверки.

Первая странность постучалась на дистанции в четыре тысячи километров. Зимина ждала доклада о ракетных пусках — и не дождалась.

С такого расстояния гиперракеты почти невозможно перехватить: зенитная артиллерия не успевает, а сами ракеты выжигают трансляторы защитных полей с надёжностью хирурга. Любой командующий на месте Суровцева опустошил бы сейчас погреба до последней направляющей и оставил форты без экранов ещё до контакта. Это было очевидно, дёшево и правильно. А Валериан Суровцев всю кампанию делал правильные вещи безупречно вовремя — тем громче звучало сейчас молчание его ракетных палуб.

— Пуски? — спросила она.

— Не наблюдаем, госпожа контр-адмирал. Ни одного.

— Совсем ни одного?

— Совсем.

Настасья Николаевна посмотрела на карту с вопросом, на который карта ответить не могла. Тактическая карта честно показывала, где противник находится; о том, что противник думает, она молчала — намерения не входили в её компетенцию. Почему опытный вице-адмирал бережёт ракеты тогда, когда ракеты нужнее всего?

Она дала странности ровно три секунды внимания, после чего записала её в долг — с намерением взыскать позже, на разборе, вместе с остальными долгами Суровцева. Всё равно всё шло по плану. Поля «конусов» таяли по расписанию, дистанция сокращалась по расписанию, ловушка практически захлопнулась. Когда сражение развивается так послушно, странности кажутся опечатками в хорошем докладе.

— Поля центрального «конуса» — четыре процента, — доложил оператор. — Фланговых — шесть и пять. Практически ноль, господин контр-адмирал.

— Спасибо, лейтенант, — выдохнула Зимина и почувствовала, что улыбается.

И вот дальше противник сделал то, чего не делает никто.

«Конусы» не разбились на отдельные корабли или даже группы. Они даже не дотормозили до той скорости, которую обещало их собственное торможение. Сжатые в плотные порядки, с тяжёлыми дредноутами в остриях, три клина врезались в паутину первой «линии» — не как штурмовые группы входят в оборону, а как топор входит в плетень.

Кинетической энергии головных кораблей хватало на всё. Магнитные тросы, связывавшие форты в единую сеть, лопались с беззвучной на карте и страшной вживую лёгкостью; несколько фортов сорвало с позиций и отбросило в сторону, как поплавки сорванной снасти. Дредноуты продирались сквозь оборонительный слой, обдирая о форты собственные борта, — на карте вспыхивали отметки столкновений, и это были их столкновения, их вмятины, их сорванные надстройки. Суровцев платил железом за скорость и, судя по всему, считал цену приемлемой. Так платят только за то, что стоит дороже железа. Мысль царапнула Зимину и не успела оформиться: докладов стало слишком много.

— Говорит сто двенадцатый! — прорвался в командный канал хриплый голос коменданта. — Тросы оборваны, нас выбило из ордера! Вращение не гасится, ориентацию не держим!

— Сто двенадцатый, экипажу — в противоперегрузочные капсулы, реактор в холодный режим, — ответила Зимина. — Из зоны огня вы вышли. Вас подберут.

— Есть… — голос коменданта споткнулся. — Госпожа контр-адмирал, они же по нам не стреляли. Они нас просто протаранили и пошли дальше.

Это была вторая странность, и она уже не постучалась в сознание Настасьи Николаевна, а вошла без доклада. Зачем таранить сеть плотным строем, калеча собственные корабли, если можно разойтись по ячейкам и пройти чисто? На это следовало ответить. Но отвечать было некогда: главное свершилось. Все три клина прорвали первую «линию» и вошли в пространство между её линиями — туда, куда она их вела с самого начала. Полей у них не осталось. Голая броня.

Ловушка захлопнулась. Зимина позволила себе один длинный выдох — из тех, что заменяют командующим аплодисменты.

— Фортам второй «линии», а также всем кораблям эскадры, — начала контр-адмирал Зимина, и голос у неё был уже голосом победительницы, — приготовиться. По моей команде — в атаку и прицельный огонь… Не попадите в наших…

— Вы, наверное, хотели сказать — в контратаку? — спросил Иван Константинович.

— Простите, ваше величество? — Зимина нахмурила брови, не понимая, о чём говорит мальчик и почему он выбрал именно эту секунду.

Император не стал объяснять словами. Он показал рукой на карту.

Три клина не разворачивались. Они не рассыпались, не заходили в «затылки» фортам первой «линии», не делали ничего из того, что им полагалось делать по плану… её плану. Прорвав сеть, они снова наращивали ход — ровно, слаженно, всё в тех же плотных порядках — и шли прямо на следующую оборонительную «линию». На её форты. На её корабли. На неё.

Вторая «линия» готовилась расстреливать чужие кормы, а готовиться теперь предстояло ко встречному тарану. Между этими двумя видами готовности лежала пропасть, и пропасть эту противник рассчитывал пройти на скорости.

И странности перестали быть странностями. Ракеты не потрачены, потому что их берегли. Строй не разбит, потому что никто не собирался охотиться на форты с тыла. Торможение было не подготовкой манёвра, а корректировкой перед проходом сквозь сеть. Суровцев с самого начала считал её ловушку и целился сквозь неё — в ту самую вторую «линию», которую она выбрала своим главным сюрпризом.

Настасья Николаевна посмотрела на карту, и карта впервые за этот день посмотрела на неё.

Сражение явно шло не по плану…