Я привел его в чувство, плеснув пригоршню снега в лицо. Тереть не стал, просто набрал мерзлой крупы и бросил. Так и повторял, пока его веки не дрогнули.

Смалов очнулся рывком, дернулся всем телом и сразу все понял. Первым делом он попробовал руки, потом ноги — коротко, без паники. Ремни держали. Я вязал сыромятью, локти к бокам, запястья к поясу, и выкрутиться из такого было нельзя — только ждать, пока развяжут.

Конечно, он мог использовать пламя, но, стоило бы ему лишь попытаться, и я бы снова его вырубил.

Поняв это, он огляделся. Серое небо без солнца, мерзлый наст, гряда торосов, отгородившая нас от Стены и от чужих глаз. В трех шагах над ним стояла черная волчья туша размером с избу и глядела сверху желтыми глазами.

Сбоку, на поваленном стволе сидела девчонка в подшитой куртке и смотрела на него без всякого выражения. Он собрал все воедино и явно не нашел в этой картине ничего хорошего для себя, кроме того, что пока еще был жив.

А потом усмехнулся.

— На подмигивании, — сказал он хрипло, мгновенно догадавшись, в чем дело. — Меня взял великий Пламенев на одном сраном подмигивании. Смешно.

— Смешно, — согласился я. — А теперь расскажи, чему ты подмигивал.

Он молчал, глядя на меня, и я видел, как за этим молчанием быстро работает голова. Явно прикидывал, много ли я знаю. Прикидывал, блеф это или нет.

— А иди ты, — без злости, деловито сказал наконец.

Смалов не забился в путах, не пустился торговаться, не стал уверять меня, что вышла ошибка и что он честный служака с двенадцатью годами выслуги. Ничего этого делать не стал.

Посмотрел на меня снизу вверх, прикинул что-то свое и закрылся. Угрозами его было не взять. Посулами — тем более. Он давно все для себя решил на случай, если возьмут, и сейчас просто исполнял решенное.

— Я могу спросить иначе, — сказал я.

— Знаю, что можешь, — ответил он и снова кривовато усмехнулся, одними губами. — По глазам вижу. Ну, спрашивай иначе. Языком-то трепать я все равно не стану.

Одного он, однако, не сделал. Он не убил себя.

Тот, преследователь, ушел от меня в огонь по собственной воле, лишь бы не даться живым. Этот лежал и дышал, и в глазах его не было той последней решимости. То ли не мог, то ли не хотел, то ли берег себя для чего-то.

Оставался один способ. Тот, о котором я до этого дня думал только с брезгливостью.

Я сел на корточки рядом с ним и посмотрел на свои руки. Странное дело. Я убивал людей, я жег их заживо в бою, я казнил семерых на панцире и не потерял из-за этого ни одной ночи сна.

Но пытка была другим делом. В бою и на казни есть лишь миг, за которым человек мертв и больше не чувствует. Пытка остается по эту сторону черты в живом, кричащем мире. От самой мысли меня замутило.

А потом я подумал о Фае.

Где-то на дальнем севере, в стороне, куда я сейчас смотрел, стояла лаборатория, о которой мне рассказал Ложкин. Там держали людей с особыми телосложениями и делали с ними то, о чем Ложкин говорить не стал, а я не стал спрашивать, потому что и так знал достаточно.

И моя сестра сейчас была там. В эту самую минуту. Ее увезли туда люди вот этого молчащего офицера, возможно, и он сам косвенно приложил руку.

Подумал о Якове, умершем на руках у Кати под куполом стадиона, посреди праздника, который должен был стать нашим триумфом. О тридцати с лишним студентах на тех трибунах, которых хоронили потом всеми тринадцатью академиями. О Яне, которому я сам прижигал обрубок руки, чтобы он не истек кровью. О Хвостикове, чью высушенную голову мне показали, будто охотничий трофей.

Обо всех, кого положила эта организация за годы, и о тех, кого она убила в последние месяцы, планомерно переходя от теракта к теракту. И о том, что человек, лежащий передо мной на снегу, мог бы рассказать, если найти способ его разговорить.

Весы, на которых с одной стороны лежала его боль, а с другой — все это, не просто качнулись, они рухнули на одну из сторон. И решиться стало намного проще.

Мне даже не понравилось, насколько проще. Но я отодвинул и это, тоже на потом.

— Последний раз спрашиваю по-хорошему. Кто ты, и что Кость делает в Улье?

Смалов отвернулся.

Я взял его связанную руку и стал разжимать кулак. Он сопротивлялся, сжимал пальцы до хруста, вкладывал в это остатки сил, но против моей ладони его пальцы были прутиками. Я развел их один за другим и прижал раскрытую кисть к мерзлому насту, придавив запястье коленом.

Потом собрал в кончике собственного пальца пламя. Узкую злую точку жара, зажатую в самые тесные границы, какие я умел ей задать.

Горн и тигель. Самая точная техника для контроля пламени.

Точку я задержал у самого его мизинца, дав почувствовать подступающий жар кожей, и в этот последний миг мне еще хотелось, чтобы он заговорил и все это не понадобилось.

Он не заговорил, а закричал раньше, чем я коснулся — от одного подступившего жара. Дернулся всем телом, попытался отдернуть руку, но рука была прижата, а тело связано.

Первый палец забрал у него все заготовленное молчание разом. Не буду про запах. Скажу только, что он ни на что не был похож и останется со мной надолго.

Первого пальца хватило, чтобы Смалов начал проклинать меня всеми словами, какие есть в казарменном языке — длинно, взахлеб, мешая проклятия с угрозами и неизвестными именами.

Я слушал вполуха. Имена запоминал, остальное пропускал мимо. Работал узкой точкой жара, ведя ее по мясу, держа в тесных границах.

Второй палец, третий. Проклятия сделались короче, потом перестали складываться в слова, потом остался только ровный, на одной ноте крик.

Мои руки были тверды. Огонь шел, куда я его вел, и ни на волос в сторону, работа была чистой. А вот внутри все ходило ходуном. Я сглатывал вязкую слюну, набегавшую то и дело, дышал через раз, и между пальцами делал паузу — короткую, только чтобы он успел набрать воздуха для нового крика.

Паузы были не ради жалости. Ради того, чтобы он не свалился в беспамятство слишком рано и не унес туда, за грань сознания, все, что я собирался из него достать.

Я говорил себе, что он агент. Что он похитил Фаю. Что его пальцы — это ничто против того, что его хозяева делают с людьми в северной лаборатории прямо сейчас.

Все это было правдой, и все это плохо помогало. Крик человека, которого жгут, которого жег я сам, добирался куда-то в самое нутро, и там его уже ничем нельзя было заглушить.

Когда на левой руке не осталось целых пальцев, я перешел на правую. Потом на ногу. Стянул с него сапог, размотал заскорузлую портянку. Он понял, что будет, и завыл заранее.

На третьем пальце ноги он сломался.

— Хватит, — выдавил между криками. — Хватит, я скажу… все скажу, хватит…

Я не остановился.

Он мог сказать сейчас что угодно. Сломленный человек говорит первое, что, по его расчету, заставит боль прекратиться, к тому же кто знает, сломан ли он действительно, или просто притворяется.

Мне нужно было не «скажу». Мне нужно было довести его до состояния, где он не помнит уже ни про какой расчет, где нет ни хозяев, ни присяги, ни выдержки, а есть только желание, чтобы это кончилось.

Я закончил с пальцами. Он выл и захлебывался, обещал, торговался. А я, стараясь не думать лишний раз о том, что делаю, снова переключился на руки и повел узкой полосой огня по внешней стороне предплечья, там, где кожа тонкая, оставляя за собой черную обугленную дорожку.

Потом по второму предплечью. Потом по голеням. Я не спешил и не рвал: вел эти дорожки ровно, как по линейке, и это было даже страшнее отдельных пальцев, потому что во мне не осталось ни гнева, ни горячки — одна методичная работа.

Он снова начал проклинать, хрипло, без сил, потом проклятия сорвались в мольбы. Умолял, обещал рассказать все, назвать всех, отвести куда угодно, клялся своей матерью и чем-то еще, лишь бы я перестал.

Я вел черную дорожку и молчал. Внутри меня трясло, руки холодели, к горлу подкатывало, и мне стоило труда не отводить взгляд от собственной работы.

Но лицо я держал, потому что стоило ему увидеть на нем хоть тень слабины, и он понял бы, что меня можно дожать до остановки, и тогда все это было бы зря.

— Убей, — заскулил он в какой-то момент, уже без всяких торгов. — Убей меня, слышишь? Убей, я больше не могу, убей…

Только тогда я убрал огонь.

Не из милосердия. Потому что теперь ему действительно нужно, чтобы это кончилось, и за это он отдаст все, что в нем есть. Раньше «убей» верить ему было нельзя. С «убей» можно начинать.

Стало тихо. Он всхлипывал и мелко дрожал всем телом, и над обугленными дорожками на его руках и ногах курился редкий дымок. Снег вокруг нас подтаял и почернел большим неровным пятном.

Я выпрямился, разжал и снова сжал кулаки. Пальцы слушались плохо, деревянно, будто это их только что держали в огне. Постоял так, приводя дыхание в порядок, глядя в сторону, на серые торосы. На что угодно, кроме того, что лежало у моих ног. Потом снова присел рядом с ним на корточки — близко, чтобы он видел мое лицо и слышал каждое слово.

— Теперь слушай меня внимательно, — сказал, когда его дыхание из воя стало просто рваным. — Я задам вопросы. Ты ответишь. Если почувствую, что врешь, а я почувствую, следующим сгорит твой пах. И вот тогда ты пожалеешь, что я не убил тебя раньше. Понял меня?

Он торопливо закивал, пока по лицу текли слезы и сопли.

— Кто ты?

— Артем… — он сглотнул, — Смалов. Правда Смалов, двенадцать лет отслужил. Кость меня давно поставила, еще молодым. Поставила и велела ждать. Служить как все и ждать своего часа.

— Что Кость делает в Улье?

— Не знаю. — Он увидел мое лицо и заторопился, захлебываясь: — Не знаю, клянусь, не знаю! Мне не говорят таких вещей! Я служу и жду приказа, приказали бы — сделал, а зачем это все, мне знать не по чину. Не знаю я!

Я смотрел на него долго. Но в конце концов решил, что, даже если это ложь, то не такая уж и важная.

— Хорошо. Тогда расскажи, чему ты радовался, выходя от Морозова.

И он рассказал.

Кость, по его словам, знала Морозова давно и хорошо. Лучше, чем тот сам себя знал.

Карьерист, каких много, из тех, кого год за годом обходят повышением, а он все терпит и служит, и надеется. Пока он держал Улей в идеальном порядке, взять его было не за что. А потом появился я.

— Ты все у него забрал за день, — хрипел Смалов. — Славу забрал. Лавры за то, чем он много лет тут занимался, ушли к тебе за один визит проверки. Мои старшие решили, что вот он, момент. Что теперь его можно брать. И послали меня. Прощупать.

— И что ты узнал?

— Что он в панике. — Смалов зажмурился и продолжил сквозь стиснутые зубы: — В самой настоящей. Если ты заберешь Улей, для него это конец. Не просто обида. Клеймо. Значит, не справился, значит, пришел молокосос и показал, как надо. С таким клеймом его в столицу если и возьмут, то на такую должность, что лучше не брали бы. Все его годы насмарку. Он этого боялся до дрожи, я видел.

— И ты предложил ему помощь.

— Предложил. Только не от Кости. Он про Кость ни сном ни духом и, к сожалению, он не из тех, кто поддался бы и стал предателем Империи. Я ему сказал, что есть люди. Тайный союз из старых родов, кому тоже поперек горла такие выскочки, как ты. Что мы его поддержим против тебя. А если ты все-таки Улей заберешь, то мы его вытащим, дадим место в столице — настоящее, по заслугам. — Он открыл мокрые и красные глаза. — Он колебался. Долго колебался. Но этот банкет…

— Что банкет?

— А то, что он видел, как гарнизон, чиновники и сама Кавелина поворачиваются к нему спиной и льнут к тебе. Своя же крепость на его глазах перетекала к чужаку. И когда комиссия уехала, он сказал мне «да». Оттого я и… — Он осекся, сглотнул. — Оттого и не сдержался. Радость такая, что закружило. Мне ведь от этого тоже должно было перепасть. Должны были перевести в высшую лигу, возможно даже черный Дух дать. Я и подмигнул тебе, дурак.

Значит, вот как. Я так старательно топил Морозова, что своими руками столкнул его прямо в объятия Кости. Паника, из-за которой он согласился, была моей работой от первого до последнего дня. Банкет, который его добил, был моей «заслугой».

Об этом надо было думать — долго и трезво. Но не здесь и не сейчас, над этим дрожащим телом. Я отодвинул это в тот же угол головы, что распухал сегодня с каждым часом.

— Знает ли Морозов, кто ты на самом деле? — спросил раздельно. — Что ты из Кости, а не из выдуманного союза. Да или нет?

— Нет, — выдохнул Смалов. — Клянусь, нет. Он бы с Костью не пошел, он не такой, он бы лучше сгнил.

— Кто еще в Улье ваш. Имена.

Он назвал троих, выдавливая фамилии по одной. Гущин из интендантской части, Мальцев с вагонеточной службы, Треухов с постов западного плеча. После каждого имени он замолкал.

— Все? — спросил я.

— Кого я знаю, все. Но нас не знакомят друг с другом особо, понимаешь? Может, есть еще, кого я не знаю. Наверняка есть. Так это устроено.

Я поднес палец к его паху, не касаясь, дал ему почувствовать жар и снова прошел по всем вопросам, по порядку, от «кто ты» до имен. Он отвечал сквозь всхлипы, но отвечал то же самое, слово в слово, и ни одна деталь не поехала.

Скорее всего, он говорил правду. По крайней мере, большую ее часть — ту, что знал сам. Но в любом случае живым его оставлять было нельзя.

Я понимал это с самого начала, еще до того, как поднес к нему первый огонь. Он выложил все, что знал, но видел Агату, Вирра, знал, что я взял его и вывез за Стену.

Отпусти я его, и через час это будет знать вся ячейка, а с ней и те, кто над ней. Оставалось одно.

Я зашел сзади и сделал это одним движением. Быстро. Он, кажется, и не понял, что уже все: торг окончен и пощады не будет. Над тайгой стало совсем тихо.

Постоял над тем, что минуту назад было живым человеком и кричало, а теперь стало просто телом на снегу, обугленным по рукам и ногам, обмякшим в путах. Даже ждал отвращения к себе, но не дождался. Как бы ни было мерзко, я делал это не для удовольствия и не из прихоти. У меня не было иного выбора.

Выпрямившись над телом, понял, что теперь с ним надо что-то делать.

Убить агента было мало. Если Смалов просто исчезнет с лица земли, пропадет с поста бесследно, это встревожит остальных. Пропавший офицер — это вопрос. Вопрос — это расследование, расследование — это внимание, а внимание сейчас было последним, что мне требовалось.

Мне нужно было, чтобы Смалов умер понятно. Так, чтобы ни у кого не зачесалось. Но варианты, которые я перебирал, стоя над остывающим телом, все были плохи.

Несчастный случай на посту? Смешно. Свои убили в стычке? Тогда мне нужна стычка, а ее не было.

Каждый вариант оставлял хвост. И вдруг я вспомнил, кто сидит в трех шагах от меня. Агата смотрела на тело безо всякого выражения. И мысль пришла сразу, целиком, вместе со всей механикой.

Смерть от сильного Зверя. Вот единственная смерть, которая на Стене никого не удивит и никого не заставит копать. Люди для того тут и стоят, чтобы иногда умирать от Зверей.

Если Смалова найдут растерзанным на его посту, гарнизон вздохнет, помянет и спишет на войну, которая идет здесь всегда. Никто не станет разбирать по косточкам, отчего погиб офицер, вышедший против твари.

Но тварь нужна была правильная. Мелкого Зверя офицер его опыта снял бы из пушки не глядя. Нужен был старший Камень. Тот, против кого один человек на посту — это гарантированная смерть.

Приманить к посту Смалова старшего Зверя. Скормить ему тело. И проблема тела решится сама. Другого выхода, чтобы совсем без хвостов, я не видел. Но этот выход упирался в момент, сможет ли Агата сделать то, о чем я собирался ее попросить.