Наташа не спала.

Она сидела на кровати с ногами, закутавшись в одеяло, и на тумбе горела малая лампа, прикрученная до теплого полусвета. Ждала. Я закрыл дверь, стянул сапоги и сел рядом.

— Прости меня за сегодня, — сказал я. — За коридор. Я целый день таскал ее под руку у всех на глазах, а тебе досталось выйти на нас со смены. Прости.

Она молчала, глядя на меня из своего одеяла, и ее глаза в полусвете были совсем темными.

— Знаешь, что я делала весь вчерашний вечер, перед их приездом? — сказала наконец. — Сидела тут и репетировала, как скажу тебе, что все понимаю, что это работа и что ревновать тут глупо. Целую речь собрала — хорошую, убедительную.

— И где она?

— А ты ее сломал. — Она выпуталась из одеяла одним движением. — Еще днем. Когда остановился посреди своей большой игры и сказал этим людям, кто я для тебя. Тебе не за что извиняться. Вот вообще не за что.

И она поцеловала меня первой. А потом я поцеловал ее. А потом она меня…

Лампу на тумбе погасил кто-то из нас двоих — я так и не понял кто.

* * *

Потом мы лежали в темноте, ее голова была у меня на плече, а палец медленно ходил туда и обратно по старому рубцу на моем предплечье от едва не отрубленных топором Большого рук.

— Расскажи про банкет, — попросила она.

— Если коротко, я забрал у Морозова стол, вечер и чиновников. Евгения подыгрывала так, что мне оставалось только не портить. Он сорвался один раз, при всех, попробовав уколоть меня, но она разобрала его довод на глазах у комиссии по косточкам и перевернула против него. А после банкета мы поговорили наедине, и там он сорвался второй раз, уже по-настоящему. Я предложил ему уйти самому.

— А он?

— Выгнал меня. Больше у него ничего не нашлось.

— И что теперь? Дальше-то как это делается? Не вызовешь же ты его на дуэль за кресло.

— По уставу, — сказал я. — Гарнизон может сместить коменданта, если за это выскажутся две трети голосов. После этой комиссии офицеры, скорее всего, уже начнут о чем-то таком шептаться. Мое дело, чтобы шепот дозрел до голосов, а Морозов после сегодня либо замкнется, либо начнет агрессировать. И то и другое мне на руку.

Наташа помолчала. Палец ее остановился.

— То есть все идет по плану, — сказала она. — Даже лучше плана. Тогда почему ты так напряжен, говоря это, Саш? Я же чувствую. Что у тебя внутри с этим всем?

Вот за это я ее и любил, среди прочего.

— Дрянь у меня внутри, — сказал честно. — Он ведь не враг, Наташ. С вероятностью в девяносто девять процентов он честный мужик, который всю жизнь служит, и единственный его грех в том, что он хочет в столицу. А я его топлю на глазах у его же гарнизона. Сегодня за столом я поймал себя на мысли выманить его к Агате. Пусть бы понюхала. Если чист, я бы пришел к нему и выложил все как есть.

— И?

— И нельзя. Сначала нужно убедиться, что ее детектор не ошибается. А для этого мне нужно стать комендантом и, скорее всего, протащить ее в Улей. До тех пор я буду делать то, что делаю.

— А потом?

— А потом, если выяснится, что нюх без осечек и что Морозов чист, я приду к нему и извинюсь. Прямо скажу за что. Не знаю, легче ли ему от этого станет, но мне точно станет.

Наташа повернула голову и поцеловала меня в плечо.

— Ты хороший человек, Саш. Не думай, что это не так.

Я поцеловал ее в лоб и прижал покрепче, и через пару минут она уже спала.

* * *

Следующие два дня комиссию по Улью водил я.

Никто этого не назначал и не оформлял. Просто утром второго дня чиновники вышли из гостевых комнат, и старший спросил дежурного, где Пламенев. С этой минуты все пошло само.

Склады, счетные книги, опросы офицеров, спуск на площадку, снова склады. Плотный чиновник за эти два дня выучил мое расписание лучше меня, а молодой с папкой перестал прятать подбородок и один раз даже пошутил — неловко, но искренне, чему сам испугался.

Морозов при этом почти не присутствовал. Он появился на опросах утром, отсидел час и, сославшись на дела форта, ушел. Больше комиссия его почти не видела — за коменданта везде отдувался начальник штаба.

Это было странно, на самом деле. Человек, который три дня назад лично гонял офицеров перешивать форму, теперь отдал мне собственную крепость, которую так готовил, и ушел в бумаги. Как будто сдался, во что мне не верилось.

Я отметил это себе, повертел так и этак, но отложил. Не воспользоваться его отсутствием я не мог, а думать про причины было пока некогда.

Уезжали они на третье утро.

На площадке у поезда старший чиновник пожал мне руку своей сухой ладонью и сказал, что состояние форта, конечно, не идеальное, но близко к тому, и что в моем Улье порядок, о котором он напишет отдельно. В МОЕМ Улье.

Я не поправил. И Евгения, обернувшись уже с подножки вагона, тоже не преминула подчеркнуть этот момент.

— Берегите ваш Улей, господин Пламенев, — сказала она на всю площадку, при чиновниках, при офицерах, при самом Морозове, стоявшем в трех шагах, — он мне понравился. Я приеду еще.

Поезд вытянулся из ворот, свисток его растаял над равниной, и я остался стоять среди провожающих, слушая, как за моей спиной офицеры вполголоса обсуждают услышанное.

Наглеть дальше было незачем, а показать уважение стоило. Тем же днем я пошел к Морозову с докладом. По форме, как положено: комиссия отбыла, замечаний по размещению и сопровождению гостей мною не получено, докладывает глава клана Пламенев.

В дверях его кабинета я столкнулся с выходящим офицером.

Он посторонился, пропуская меня, и я скользнул по нему коротким встречным взглядом. Сухое обветренное лицо, белесые от севера брови, быстрые глаза. Ничего особенного, и я бы забыл про него тут же.

Но, уже расходясь со мной в дверном проеме, он мне подмигнул.

Даже не просто подмигнул, а будто бы с издевкой. С усмешечкой в самом уголке глаз, словно знал про меня что-то смешное. Длилось это буквально мгновение, потом исчезло, он козырнул по форме и ушел по коридору, а я стоял в дверях и смотрел ему вслед.

Доклад Морозову прошел буквально никак. Он выслушал, глядя в бумаги, сказал «принято», и я вышел. И забыл про это думать уже через пять минут. А вот подмигивание из головы не шло.

Я вернулся к делам, отстоял смену, поужинал, и все это время оно сидело во мне, как заноза, которую не нащупать пальцем. Кто он вообще? Почему подмигнул? Что смешного он про меня знает?

Может, слышал про банкет и таким образом выразил одобрение? Или, наоборот, недоброжелатель Морозова радуется? Или я просто накручиваю себя, и человек моргнул от сквозняка, а издевку я дорисовал сам, потому что вторую неделю ищу врагов в каждом встречном?

Может быть. Все могло быть. Только чутье мое говорило другое ровным, нудным голосом, и заткнуть его не получалось.

Вечером я рассказал Наташе.

— Не нравится мне это, — сказала она. — Знаешь, что не нравится? Что он таким из кабинета Морозова вышел. От чего там сейчас можно веселиться, Саш?

— Вот и я не придумал.

— Если тебе кажется, что в этом что-то есть, тогда не спускай это на тормозах. Проверь. Пусть окажется, что он моргнул от сквозняка, — я только рада буду. Но проверь.

Я кивнул. Решение, которое во мне зрело с самого часа встречи, встало на место.

Звали его Артем Смалов. Узнать это оказалось делом недолгим.

После чего осталось выяснить, когда у него дежурство. У Рябова на стене штабной каморки висела расчерченная доска нарядов, и мне хватило времени зайти к нему, сверить наряды собственного клана и поводить глазами по соседним строкам.

Офицер с белесыми бровями значился вчера дежурным по штабу, оттого и выходил из кабинета коменданта. Фамилия стояла в графе. Дальше Рябов справился сам — ему хватило того, что мой взгляд задержался на строке.

— Смалов, — сказал он с интонацией человека, которому дали повод поговорить. — Вы с ним, что ли, пересеклись как-то неудачно?

— Можно и так сказать, — кивнул я.

— Горячая голова. Не удивлен, что вы с таким недовольством на его имя смотрите. Заранее скажу: в карты с ним не садитесь играть — обдерет и еще должны останетесь. Азартный до звона. Но служака, каких поискать, стоит признать. Двенадцатый год здесь, и хоть бы одно взыскание. Начальство таких любит, на них форпост держится.

— Запомню про карты, — сказал я.

Больше вопросов не задавал. Нужное у меня уже было. Пост Смалова в его боевые смены находился на западном плече и был из дальних, глухих. Ближайшая его смена выпадала через два дня, и день этот у меня как раз был свободным от службы.

Если брать его в первый час смены, у меня останется полдня форы до того, как пустой пост поднимет крепость на уши. Для того, что я задумал, хватало с запасом.

Оставалось решить, как это сделать.

Думал я, честно, очень долго. Прикидывал так и эдак, искал тихий, вежливый путь, после которого можно сделать вид, что ничего и было. Подойти поговорить и вывести на чистую воду? Проследить за ним? Донести?

К сожалению, тихого пути не существовало. Это надо было признать и исходить из этого. Значит, будет громко и быстро, и объяснюсь я, если что, потом. А для ответа мне нужен был он сам и те двое, что ждали за Стеной.

Вирра я предупредил по связи накануне, подробно. От него пришло согласие и вопрос — без слов, одной сжатой готовностью. Помогать ли с захватом. Я ответил, что возьму сам, а его дело — встретить.

Утром нужного дня очень удачно опустились густые облака, и я, глянув на них с площадки, счел это добрым знаком.

Собрался как на охоту, тем более что отчасти это она и была. Броня, секира за спину, фляга, моток ремней из сыромятной кожи в подсумок. У дежурного я отметился в журнале, как обычно: выход за Стену в свободные часы, время такое-то. Тот черкнул привычно, не поднимая головы. Ходил я так через день, и запись эта не значила уже ничего.

Ехать пришлось непривычно долго, почти двадцать пять минут. Посты проплывали один за другим, дежурные вскидывали руки, узнавая, и я кивал в ответ. Меня тут знали все, и это было плохо для скрытности, но хорошо для будничности.

Пост Смалова вынырнул из серой снежной метели. Я спрыгнул на ходу, вагонетка ушла дальше пустой, и я пошел к навесу, под которым у пушки стояла одинокая фигура.

Смалов обернулся на шаги.

— О, господин Пламенев. Какими судьбами?

Он усмехался снова, но эта усмешка была широкая, приветливая, чуть нахальная — ровно такая, какой и ожидаешь от человека его репутации. Я искал в ней ту издевку из дверного проема, искал внимательно, но нет.

Ничего похожего в нем теперь не было. Передо мной стоял обычный расположенный ко мне человек, боевой офицер на скучной смене, обрадованный живой душе.

На один длинный вдох я усомнился во всем. В подмигивании, в чутье, в себе. Вот сейчас можно было поговорить о службе, о погоде, о картах, козырнуть и уехать, и никто никогда не узнал бы, что я приезжал сюда за другим. Простой, честный выход, и все дела.

Но я вспомнил, как Наташа сказала, чтобы доверял своей интуиции. Цена ошибки в одну сторону была не такой уж и страшной: я искренне извинюсь и переживу неловкость. Цена ошибки в другую сторону означала катастрофу.

— Да вот, — сказал я, подходя, — смотрю дальние посты. Здравствуйте, Артем.

— Здравствуйте, — начал он, протягивая руку.

Я протянул руку ему навстречу. А в следующий миг взрыв бросил меня вперед через оставшиеся два шага, ладонь прошла под его протянутой рукой, я развернул его за плечо спиной к себе и взял шею в сгиб локтя, второй рукой дожав захват. Все это уложилось между двумя ударами сердца.

Боец он был хороший. Вместо возни с моим локтем сразу ударил всем, что у него было. Пламенем.

Огонь плеснул из него во все стороны разом — без формы, отчаянным веером. Рыжий, жаркий, злой, он прошел по моим наручам, по броне на груди, лизнул щеку, и наледь на стойках навеса взорвалась паром, а мерзлый настил под нами почернел и поплыл.

Но пламя было моей родной стихией, а тело — телом Практика. Так что я просто перетерпел, прижавшись лицом к его затылку, только кожу на скуле стянуло ожогом.

Он забился, вкладывая Дух в руки и ноги, пробуя достать меня локтем, каблуком, затылком. Бесполезно.

Чистый стихийник. Огня в нем было целое небольшое море, но тело под этим огнем оставалось обычным, человеческим (с поправкой на пропитку Духом), и в моем захвате он мог лишь ворочаться, как обычный человек под упавшей двухтонной балкой.

Я держал и спокойно считал про себя. На счете девять его пламя осело, на счете двенадцать руки пошли вниз, а на счете пятнадцать он обмяк весь.

Подержал его еще два счета и опустил на настил.

Дальше руки работали сами. Ремни из подсумка, запястья за спину, локти, колени, щиколотки, отдельная петля от запястий к поясу. Вязал жестко, но с умом: дышать и жить это не мешало. Потом выпрямился и оглядел пост.

Навес стоял ободранный, без наледи, с одного края тлела и дымила старая просмоленная доска. Настил прогорел пятном в три шага шириной. Пушка не пострадала.

Сойдет. Гадать, что подумает смена, пришедшая на пустой обгорелый пост, я буду потом.

Я закинул Смалова на плечо, вышел из-под навеса на внешнюю кромку и посмотрел в низкое сплошное небо облаков. И дал тягу.

Стена провалилась вниз. Снежная крошка стегнула по лицу и кончилась, серая вата облака обняла меня — глухая, мокрая, без верха и низа. Остались только тяга да собственный Дух. Я шел вертикально, считая высоту по расходу, и на исходе первого километра вата поредела, посветлела и выпустила меня.

Солнце. Повисел мгновение, привыкая. Подо мной до южного горизонта и примерно на полкилометра на север лежала белая, бугристая и невероятно мягкая на вид равнина облаков. Стены под ней будто не существовало, как и Улья, и постов — ничего. Только я, солнце и человек у меня на плече. Здесь, наверху, меня не видел никто.

Я развернулся на север и пошел над облаком. Когда облако закончилось, начал внимательно смотреть вниз и назад и, когда из-за края облака показалась последняя треть Стены, резко нырнул вниз, на пределе скорости опустившись к одному из торосов. Отсюда, стоило надеяться, меня уже не заметят.

Смалов очнулся на полпути. Я почувствовал это раньше, чем он шевельнулся, по тому, как изменилось его дыхание, и, когда он дернулся и загудел сквозь стиснутые зубы, просто снова пережал ему шею — аккуратно, на несколько ударов сердца. Он обмяк опять.

Прости, служака, если я ошибаюсь на твой счет. Разговаривать нам с тобой пока не о чем, а слушать тебе тут нечего.

Точку встречи мы с Вирром условили заранее — это было именно то пустое поле, где мы сражались с лисой. Я увидел их сразу.

Вирр лежал, черный на белом, положив голову на лапы, и только уши его стояли торчком. Агата сидела прямо на снегу рядом, в своей подшитой куртке, с подобранными под себя ногами, и смотрела, как я приближаюсь от деревьев. Снег вокруг них лежал истоптанный, с полосой волчьего следа к лесу и обратно. Ждали они меня давно.

Я остановился в трех шагах, снял Смалова с плеча и положил его перед Агатой на спину, лицом вверх. Связанный, обмякший, он смотрелся жалко, и я коротко напомнил себе, зачем все это.

— Посмотри на него, — сказал Агате. — Послушай. Есть в нем то знакомое? То, что было в преследователе недавно.

Она перевела взгляд с меня на человека в снегу. Присела над ним на корточки, наклонила голову, и ноздри ее пару раз дрогнули. Вирр поднял голову с лап и замер.

Ответ пришел через связь без лишней паузы. Вирр перевел, и в переводе это было короткое, без тени сомнения: «Есть. То же самое».

Вот так-так…

Я стоял над связанным офицером с двенадцатью годами безупречной службы. Подозрение, пока оно лишь подозрение, весит мало: с ним можно спорить, его можно списать на что угодно.

Подтвержденное, оно наливается весом. В Улье среди офицеров, при штабе, ходит человек Кости. Ходит уже двенадцать лет. Мое чутье не соврало, и нюх Агаты сработал второй раз из двух.

Это была первая новость, и она была плохой.

Вторая пришла следом и была еще хуже.

Потому что я снова увидел тот дверной проем. Смалов, безупречный служака, человек, который за двенадцать лет службы удержал в узде и азарт, и горячую голову, выходит из кабинета коменданта и подмигивает мне. Мне, человеку, которого его хозяева активно пасли, на которого потратили смертника и который, очевидно, знал, что Черная Кость повсюду.

Зачем? Что должно случиться, чтобы такого человека прорвало? Со мной подобное бывало, и я помнил это состояние, когда тебя распирает от радости.

От большой, свежей, которую физически тяжело удержать внутри. Что-то случилось в том кабинете. Что-то настолько хорошее для него, что железный человек не сумел сохранить каменное лицо игрока и дал себе волю.

А что могло так обрадовать агента Кости на выходе от коменданта крепости? Я смотрел на белесые брови Смалова, на его спокойное в беспамятстве лицо, и ответ складывался сам, один-единственный.

Он завербовал Морозова в Черную Кость.