— Агата, — позвал я. Она подняла на меня глаза. — Мне нужно тебя спросить. С тех пор как ты проснулась, к Стене зачастили старшие Звери. Раньше их было два-три за год, а тут четыре за один месяц. Мелкие лезут как лезли, а вот старшие вдруг пошли валом. Ты знаешь почему?

Она не ответила сразу, так как Вирру нужно было еще и перевести ей мой вопрос, но спустя некоторое время на ее лице появилось задумчивое выражение, говорившее о том, что в ее голове идет мыслительный процесс.

Она задумалась надолго. Я видел, как идет в ней это думанье, по тому, как остановился и ушел куда-то в себя взгляд. Она копалась в чем-то, чему сама, похоже, не находила и не искала объяснения, и копала честно, потому что я попросил.

Потом через связь пришли образы и ощущения, которые Вирр переложил для меня во что-то, что я мог понять.

Она не знала ответа на мой вопрос, не знала причины, по которой Старшие зачастили. Но она чувствовала их.

Каждого, кто подходил к Стене за эти недели, она ощутила загодя, издалека, и ощутила как родню. Не так, как Вирра. Вирр был другим, Вирр был близким, единственным по-настоящему близким существом на свете, тем, кого она приняла и кто принял ее.

А те, у Стены, были родней иного рода. Дальней, чужой, незнакомой, хотя все же одной с ней крови, из той же породы, что и она сама. И от этого родства ей делалось не тепло, а страшно, до дрожи, до желания забиться под лед обратно.

Стоило ей ощутить приближение такого родича, и она вся сжималась в комок, гасила себя вся, до последней искры, пряталась внутри собственной шкуры, будто ее и не было вовсе, будто на этом месте пустой снег.

Потому что пуще всего на свете она боялась, что такой родич ее почует. Поймет, кто она и что она. Как он на это ответит, что сделает, узнав, она не знала и знать не хотела, и от одной этой мысли ей делалось невыносимо.

— То есть они идут на тебя, — сказал я медленно, складывая вслух. — Чуют твою ауру откуда-то издалека, за сотни километров, и поворачивают сюда. А ты, как только чуешь их в ответ, гасишь себя до нуля. И они тебя теряют. Вот только что был след, ясный, зовущий, и вдруг ничего, пустота. А Зверь уже разогнался, уже пришел на этот след почти к самой Стене. И тут добыча пропадает у него из-под носа, а впереди вместо нее люди, посты, огни. Наверное, поэтому они и бьют по Стене. То ли от злости, что добыча ушла, то ли просто берут следующее, что подвернулось живого. Так, наверное. Похоже на правду.

Она не подтвердила и не возразила.

— Тогда вот что мне нужно, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты сделала наоборот. Не спряталась, а раскрылась. Позвала. Приманила одного старшего сюда, к нужному мне месту у Стены.

То, что пришло от нее в ответ, было чистым, ничем не разбавленным страхом.

Позвать значило самой, по своей воле, потянуть к себе того, от кого она только и делала, что таилась. Я просил ее сделать ровно противоположное тому, что держало ее живой. Это было не просто опасно, это шло против самого ее нутра, против того слепого инстинкта, что велел ей прятаться при первом же дальнем дыхании родича.

Она подобралась вся, будто стала меньше, и по связи от нее пошло толчками, без слов:

«Нельзя! Нельзя! Нельзя!»

Каждый толчок бил в меня ее ужасом, звериным, поднятым из-подо льда. Страшно. Безрассудно.

— Я знаю, что страшно, — сказал я, присев перед ней на корточки. — И знаю, что прошу тебя пойти против самой себя. Мне очень жаль, что приходится. Но мне это нужно, Агата. По-настоящему нужно, иначе никак. Если ты не позовешь, все, что мы сегодня сделали, пойдет прахом. Я прошу тебя. Позови, доведи до места, а потом сразу прячься. Дальше я все сделаю сам.

Вирр, все это время лежавший молча, поднялся, подошел к ней и опустил свою огромную голову рядом с ее. Он ничего не передал мне, это было не для меня, это шло между ними двоими, по их собственной связи. Что он ей сказал, я не знал. Может, что будет рядом. Может, что бояться можно, а делать все равно надо.

Агата понемногу расправилась. Спина распрямилась, и через долгую, очень долгую паузу от нее пришло согласие. Короткое, неохотное. Она боялась и соглашалась одновременно, и для нее, Зверя, это было настоящим подвигом, если задуматься — пойти против инстинкта.

Тело Смалова я закинул на плечо, и мы двинулись. Идти надо было к тому участку тайги под Стеной, что лежал напротив поста самого Смалова.

Мы шли краем леса, потом торосами. Я нес мертвого офицера, Вирр стелился рядом черной тенью, а Агата, семенившая с другого бока, вся ушла в себя, в ту работу, что творилась в ней и которой я не видел.

Должно быть, она искала. Раскрывалась понемногу, шарила своей аурой в сером пространстве вокруг, звала. На середине пути от нее пришло подтверждение.

Есть. Нашла и позвала. Один старший, был далеко, но услышал и повернул. Идет. И следом, вдогонку первому ощущению, второе, уточняющее: быстрый. Слишком быстрый для того, кто идет по земле. Летающий, значит.

— Умница, — сказал я ей искренне. — Летающий это даже хорошо. У летающих броня обычно дрянь, много не унесешь по воздуху. Он успеет «сожрать» Смалова, а потом пушки его достанут. Ты только доведи его до поста, а дальше не твоя забота.

Она кивнула, снова слишком по-человечески, чтобы это было совпадением. В ее прошлом она явно была куда более осведомлена о человеческом обществе, чем я мог представить.

И хотя я ее не видел, я будто мог ощутить эту невидимую нить, натянутую через километры и километры между маленькой девочкой в подшитой куртке и мчащейся к нам смертью.

Все складывалось. Мы почти дошли до края тайги, Стена уже стояла впереди серой громадой, и я уже прикидывал, как разложить дальше, когда от Агаты ударило паникой.

Не тревогой. Паникой, чистой, острой, от которой у меня самого дернулось под ложечкой.

Вирр перевел рвано, кусками, торопясь. Она звала одного. Только одного, сфокусировав зов на нем, и никто другой ее не слышал, она была уверена, она держала это узко.

Но зов перехватили. Не тот Старший, которого она вела. Другой. Тот, что оказался ближе и жаднее, тот, кого она даже не думала звать. И он был не старшего Камня.

Он был высшего.

Сердце у меня ухнуло куда-то вниз и застряло там холодным комком.

Мгновение я стоял и надеялся, что перевод вышел кривой, что Агата в панике спутала. Но она была уверена и явно не ошибалась. От нее шел ужас такой плотности, какого я не ощущал еще ни от одного живого существа, и этот ужас не оставлял места сомнению. Не старший. Высший.

Высший Камень.

Я стоял у края тайги с мертвецом на плече и чувствовал, как холодеет спина. Я знал, что это такое. Знал по шкале, знал по рассказам.

Высший Камень это порог Демона. Последняя ступень, за которой Зверь перестает быть просто зверем и делается чем-то вроде того, чем была черепаха, разумом, силой, явлением, стихийным бедствием.

По мощи это была Эфирная Сфера шести Кругов или около того. Черепаха была заметно сильнее, но для меня что Высший Зверь, что Демон, сейчас были одинаково непобедимы. Мне нечего было даже теоретически ему противопоставить.

И эта тварь сейчас шла на зов Агаты. К моей Стене. К постам, где стоят третьи, четвертые, пятые Круги с духовыми пушками, рассчитанными в лучшем случае на старшего.

На Стене высший Камень означал только одно. Черную тревогу. Не красную, при которой сбегаются к пушкам и кладут гостя залпами. Черную. Высший уровень, полную мобилизацию, все на гребень, все резервы, все кто есть в Улье.

И такое черная тревога негласно означает: ты выходишь на бой, понимая, что можешь не вернуться. Против высшего Камня могут погибнуть десятки и сотни, прежде чем удастся его прикончить.

И привел его сюда я.

Не Агата. Она сделала ровно то, о чем я попросил, испугалась, но сделала, и сделала чисто. Перехват был не ее виной и не ее промахом, высший сам влез в чужой зов.

Но зов-то был моей инициативой. Убитый мной Смалов, желание спрятать концы мое, вся эта затея от первого шага до последнего моя.

Можно было сколько угодно повторять себе, что я действовал по обстоятельствам. Что не хотел ничего такого. Что просто заметал следы после дела, которое и само делал не от хорошей жизни, а по необходимости.

Все это было верно, и все это ничего не стоило. Обстоятельства я создал сам, шаг за шагом, своей рукой, начиная с того подмигивания в дверях, за которое зацепился. А теперь тварь шла к Стене.

Мне ее и уводить прочь.

Я прогнал варианты быстро, за считаные удары сердца. Высший дойдет до Стены. Дальше развилка.

Либо гарнизон встретит тварь как есть, и тогда я увижу, как одна эта тварь рвет посты один за другим, прежде чем ее задавят числом, если вообще задавят.

Либо в дело придется вступить агентам Орлов. Тем самым скрытым Сферам, что сидят в Улье под видом пятых и шестых Кругов, невидимые, неузнанные, приберегаемые для декабря.

Они смогут свалить высшего Зверя. Но, вступив в бой в полную силу, они себя раскроют перед всей крепостью, перед агентами Кости, которые тут же донесут наверх. И тогда декабрьской операции, которую полтора года готовили, придется свернуть. А это будет означать конец шансов на спасение Фаи.

Ни первого, ни второго я допустить не мог. Первого по совести, потому что эти сотни людей выходили на Стену не за тем, чтобы прикрывать мои косяки. Второго по долгу, потому что в декабрьской операции должны были решиться судьбы не только Фаи, не только многих других пленников, но и всех тех, кого Черная Кость еще может похитить в будущем. Между жизнями, что будут отданы сегодня, и жизнями, что будут отданы завтра, я не имел права выбирать…

А третий выход был один, и я знал его еще прежде, чем додумал первые два до конца.

Увести. Оттащить тварь от Стены, в тайгу, в никуда, туда, где нет ни постов, ни людей, ни одной живой души, кроме меня.

Это было почти верное самоубийство, и я понимал это так же ясно, как то, что дважды два четыре. Сразу он меня не достанет, фора у меня будет. Но фора кончится.

Рано или поздно высший меня нагонит, а когда нагонит, если все кончится не в несколько мгновений, бегство превратится в смертельные кошки-мышки, где любая ошибка будет означать гибель. Я это знал и все равно уже решил.

Страх был. Он сидел во мне холодным комом под сердцем и говорил тихим, очень разумным голосом. Что можно ведь и не лезть. Что это случайность, стечение обстоятельств.

Что если сейчас развернуться и уйти вглубь тайги прочь от Стены, или даже поспешить к Стене и вступить в бой с монстром, никто никогда не узнает, чей это был зов, и совесть можно будет как-нибудь уговорить. Голос был убедительный, но я давным-давно научился давить такие вкрадчивые увещевания.

— Агата, — сказал я, и голос вышел чужой, спокойный. — Перенеси зов. С меня… то есть на меня. Пусть высший идет не на тебя, а на меня. Сделай так, чтобы он гнался за мной.

От нее пришло смятение. Она не знала, как это делается, она никогда такого не пробовала, зов был ее нутром, а не приемом, которому можно научить.

— Мне все равно, знаешь ты или нет, — сказал я, и голос не дрогнул, я сам удивился, до чего ровно он вышел. — Ты должна. Просто сделай. Изо всех сил, Агата. Прямо сейчас.

Она испугалась высшего много сильнее, чем моей странной просьбы, и в этом была моя удача. Согласилась сразу, без спора, лишь бы отвести тварь от себя.

Я стоял и ждал, считая про себя удары сердца. Потом, примерно через минуту, от нее пришло одно короткое слово-ощущение, трудное, вымученное, которое Вирр перевел мне единственным словом. Сделала.

Я не почувствовал ровным счетом ничего.

Ни тяжести, ни холодка чужого взгляда на затылке, ничего, что дало бы знать: вот, теперь оно смотрит на тебя. Я стоял, как стоял, человек с трупом на плече посреди мерзлой равнины, и все во мне было по-прежнему. Никакой перемены.

И от этого, от того, что смерть уже, если верить Агате, развернулась в мою сторону и легла на мой след, а я не мог уловить этого ни одной жилкой, стало по-настоящему жутко. Хуже нет, чем знать, что за тобой пришли, и не чувствовать, откуда.

Верить приходилось на слово, Зверю, который сам не знал до конца, что делал. И все же я поверил, потому что другого не оставалось, а тратить последние минуты на сомнения было непозволительной роскошью. Раз Агата говорит «сделала», значит сделала, даже если я этого не чувствую. Тем хуже для меня и тем лучше для Стены.

— Вирр. — Я скинул тело Смалова на снег, к его лапам. — Слушай и запоминай, повторять некогда.

Он поднял на меня желтые глаза, и я заговорил быстро, коротко, отсекая все лишнее, оставляя одни приказы.

— Старший, которого ведет Агата, будет тут скоро. Дождись его. Как подойдет близко, Агата закрывается наглухо, гасит себя вся, до конца, и уходит. Зарывается, прячется, бежит, куда угодно, но чтобы ее тут не было и духу. Это первое и это важнее всего. Ее беречь. Понял?

От Вирра пришло короткое подтверждение, и я продолжил.

— Дальше твое дело. Берешь вот это, — я толкнул тело носком сапога, — в пасть. И привлекаешь старшего к Стене. Вон к тому посту, — я указал через связь на пустующую сейчас бойницу. — Взлети у него перед носом, раздразни, сделай что хочешь, но чтобы старший ударил именно по тому посту. И там скорми ему труп. Пусть разорвет мертвого у всех на глазах. По нему к тому моменту уже начнут работать со Стены пушками. Твоим делом тогда останется выжить, и не позволить ему убить еще кого-либо. Но сам под удар не суйся и не геройствуй. Ты мне нужен живой. Все понял?

От Вирра пришло короткое подтверждение на каждый пункт, без вопросов, без колебаний. Я знал, что на него мог положиться. Каким бы сырым, отчасти бессмысленным и даже глупым ни был план, я знал, что Вирр сделает все, чтобы все сработало.

Если бы я участвовал сам, я бы смог провернуть все куда аккуратнее и тоньше. Но об этом теперь оставалось только мечтать и надеяться, что смерть Смалова ТАКИМ образом не вызовет слишком много вопросов.

Я в последний раз посмотрел на них двоих. На черную громаду Вирра, уже опускавшего тяжелую голову к телу Смалова. На маленькую Агату, вжавшуюся в снег у его передней лапы, испуганную, но не убежавшую.

Сказать им было нечего, а если бы и было, времени на это уже не оставалось. Оно утекало, я чувствовал ход этих минут почти телесно.

Я развернулся к тайге, к пустой серой равнине, уходящей от Стены на север, в глубь земли Зверей, где не было ни единой живой души.

И дал полную тягу, распластавшись над самым настом, вложив в разгон все, что было в моем Столпе, до последней капли, без остатка на потом, потому что никакого потом не было бы, сэкономь я хотя бы грамм Духа. Снег понесся под животом сплошной серой лентой. Торосы прыгнули навстречу и ушли назад.

Минут пятнадцать. Столько, по последнему сообщению Агаты, оставалось до того, как высший дойдет до Стены. Значит у меня было еще меньше времени, ведь я отчасти двигался ему навстречу, хотя довольно быстро забрал к северо-востоку.

Допустим, десять минут форы. И каждую из них мне надо было разменять на как можно большее количество километров, чтобы, если высший Зверь все-таки убьет меня, он не отправился к Стене обратно.

Я гнал, считал километры, и крутил в голове мысли вовсе не о выживании. Если бы я углубился в это, не исключено, что меня поглотила бы паника. Вместо этого я надеялся, что Вирр сможет сделать все правильно, что на появление летающего старшего Камня защитники Стены среагируют правильно, что Агата успеет закрыться и уцелеет.

Ветер бил в лицо и рвал дыхание. Стена проваливалась за спину и делалась ниткой. Впереди, до самого края земли, не было ничего. Только белая мертвая равнина да низкое небо над ней.

Я летел в это ничего изо всех сил, вытянувшись в струну над мертвым снегом, и гнал, и гнал. Где-то там, впереди ли, за спиной ли, в этом сером небе, уже разворачивалось мне навстречу то, от чего не было спасения.

Десять минут минут. Я считал их и знал, что это, с вероятностью более девяноста процентов, последние десять минут моей жизни.

И все равно летел вперед.