Она шла со смены, еще в доспехе, и лицо у нее было усталое и размягченное, какое бывает у человека, который уже дошел до тепла и позволил себе расслабиться. Подняла глаза, увидела процессию, увидела меня. Увидела руку Евгении на моем локте.

Лицо ее собралось. Быстро, в одно движение и почти без следа, но я это увидел, потому что смотрел внимательно и знал ее. Дорого ей это стоило, надо думать.

Мы говорили об этом заранее. Она знала, что мне придется ходить рядом с гостьей, водить ее, занимать, что это работа для общего дела, и Наташа сама сказала тогда: «Иди и делай». Но понимать умом и увидеть глазами оказалось, как всегда, разными вещами.

Правильно было кивнуть, как кивают встречному офицеру, и пройти мимо, и для дела это было единственно верно. Наташа поняла это раньше меня. Она уже сместилась к стене, освобождая коридор, уже опустила глаза.

Я остановился.

— Евгения Аркадьевна, — сказал я, — позвольте вам представить. Наталья, Маг Пятого Круга, моя девушка.

Стало тихо. Наташа застыла у стены, и краска стремительно пошла у нее от ворота вверх, до самых ушей.

Я быстро оглянулся. Там, среди чиновников, что-то сдвинулось. Молодой с папкой шумно втянул воздух. Плотный проговорил вполголоса, не так тихо, как ему казалось, что личные представления в ходе государственной проверки — это, пожалуй, чересчур.

А Морозов, стоявший за ними, усмехнулся. В первый раз за весь этот день я показал себя с худшей, по его мнению, стороны.

Но мне было плевать. Я посмотрел на Евгению.

Евгения разглядывала Наташу, но читать это разглядывание как разочарование не выходило при всем желании. Интерес в нем был живой, цепкий, такой же, с каким она час назад смотрела в смотровую щель.

Потом перевела взгляд на меня, и в этом взгляде виднелось даже что-то вроде уважения. Как будто я на ее глазах сходил с нужной карты.

— Наталья, — повторила она и шагнула вперед, протягивая руку, — очень рада. Значит, это с вами он тут служит.

— Со мной, — сказала Наташа. Голос ее почти не выдал. Она пожала протянутую руку коротко и твердо, по-военному, и тут же отступила на полшага. — Прошу простить, Евгения Аркадьевна. Я со смены, мне нужно привести себя в порядок.

— Конечно, — сказала Евгения, — идите.

Наташа повернулась ко мне. Секунду стояла неподвижно, а потом поднялась на носки, чмокнула меня в щеку, развернулась и убежала по коридору. Я смотрел ей вслед, пока она не свернула. Пусть смотрят и на это.

— Знаете, господин Пламенев, — сказала Евгения, снова беря меня под руку, и голос у нее был довольный, — про вас пишут много глупостей, но одну правдивую вещь я сегодня выяснила сама. Вы бережете своих. В людях вашей силы я такое, признаться, встречаю редко. Идемте.

Мы пошли дальше, и затылком я чувствовал взгляд Морозова, снова полный недовольства и желчи.

Банкет собрали в офицерской столовой, и парадная посуда, о которой третий день гудела крепость, наконец стояла на столе.

Столовую было не узнать. Квадратные столы сдвинули в один, накрыли суровым полотном, а духовные светильники вытащили из ниш и выставили в ряд по центру. Низкий свод от этого света стал казаться выше. Пахло жареным мясом и чем-то печеным, чего я в этой крепости еще не нюхал. Гарнизон расстарался.

Во главе стола сел Морозов. Это было его право, его крепость и его вечер по всем писаным правилам, и рассадку, конечно, тоже составлял его штаб. Комиссию посадили вокруг него, Евгению — по правую руку, старшего чиновника — по левую, дальше — офицеров по старшинству. Мне отвели место в дальней трети стола, рядом с начальником вагонеточных мастерских, подальше от гостей.

Евгения, однако, самовольно пересела от Морозова подальше, что ему крайне не понравилось, но чему он никак не мог помешать. Я посмотрел на это место издали и решил, что запал терять не буду.

Напротив Евгении место еще было свободно, и я на него просто сел. Почти сразу ко мне подошел широкоплечий офицер с рыжеватыми усами, и рука его тяжело, с нажимом легла мне на плечо.

Я накрыл его ладонь своей. И сжал. Коротко, почти без движения — со стороны это наверняка выглядело дружеским жестом, а у него перехватило дыхание, и краска со щек ушла вся разом. Я подержал так один вдох и отпустил.

— Рядом тоже отличное место, — сказал ему тихо.

Он молча сел рядом. Морозов увидел это, но был уже в процессе разговора со старшим чиновником, и прерываться ради рассадки значило показать всем, что рассадка для него важна и что, по сути, он ко мне придирается. Так что он снова промолчал.

Евгения, сидящая напротив, следила за всей этой операцией поверх бокала с морсом, и глаза ее смеялись.

— Вы всегда так решительно выбираете место за столом? — спросила она тихо, когда все уже расселись и начался банкет.

— Только когда обещал даме историю, — ответил я. — Кричать ее через стол было бы невежливо. Вы ведь хотели знать, что было на черепахе? — это я произнес уже погромче.

За столом рядом с нами стало заметно тише.

— Хочу, — сказала Евгения и отставила бокал. — С самого начала.

И я стал рассказывать.

Рассказывал то, что можно было рассказывать, и так, как это стоило рассказывать. Как выглядит с борта корабля живой остров. Как на панцире, на вековых наносах земли, стоит лес, и лес этот не похож ни на один лес планеты, потому что рос на самом густом Духе, какой только есть в этом мире.

Как звучит по ночам темнота, в которой охотится то, чему никто еще не придумал имени. Про шестьдесят человек, которые поднялись на панцирь, и про то, как быстро это место объяснило нам, чего мы стоим.

Я не украшал. Наоборот, говорил суше, чем оно было. Такой материал держит сам, без нажима. Про бой с напавшим на лагерь отрядом Кости я и вовсе постарался рассказать покороче и теми словами, какими он был в сводках.

Но когда сказал, что вернулись двадцать два человека из шестидесяти, офицер рядом со мной перестал жевать. Пожилой интендант, сидящий дальше по столу, тихо, аккуратно положил вилку. Если задуматься, это была жуткая статистика. Две трети убиты.

Разговоры вокруг Морозова к тому времени уже тоже свернулись сами собой. Последним замолчал плотный чиновник, который держался дольше всех, но и он теперь сидел, развернувшись ко мне всем корпусом. Морозов остался говорить в пустоту, обнаружил это и тоже замолчал.

— А потом вы вернулись в форпост, — сказала Евгения. Она дослушала весь рассказ молча, подперев щеку ладонью. — И попросились сюда. С теплого океана на самый север. Вот этого я, признаться, не поняла. Зачем?

Вопрос был подан мне, как подают мяч. Я его подхватил.

— Затем, что там мои силы стали больше не нужны, — сказал я. — Врата Морского Дьявола выстояли, артефакт теперь под защитой, и волн Зверей там не предвидится еще долго. А я ищу места, где могу быть полезнее всего. Здесь север, здесь трудно, так что решил проситься сюда. Служба одобрила. Правда, я не рассчитывал, что север встретит настолько горячо. За месяц с небольшим, что я здесь, старшие Звери выходили к Стене трижды.

— Трижды, — повторила Евгения и подняла брови. — За месяц? При норме два-три раза в год.

— При норме два-три раза в год, — согласился я.

И тут с середины стола подал голос офицер, которого я до этого вечера видел лишь мельком. Сухощавый, с залысинами. Свиридов, вспомнил я. Шестой Круг, один из замаскированных Сфер, как и Норов с телохранителем Евгении.

— Господин Пламенев скромничает, — сказал он. — Раз уж пошел такой разговор, госпожа Кавелина, спросите его про лису. Про ту, что была на половине старшего Камня и которую он взял в тайге один. Без пушек, без поддержки, в чистом поле. Такого эта Стена, пожалуй, не видела давно.

Стол загудел. Плотный чиновник переспросил про «половину старшего Камня», и ему в три голоса, перебивая друг друга, стали объяснять, что это значит. Евгения смотрела на меня, и глаза у нее сияли уже безо всякой игры.

— Это правда? — спросила она.

— Была лиса, — сказал я. — В тот час у Стены как раз появился второй, уже полноценный старший. Лису просто некому было отвлечь, кроме меня. Ну, я попытался отвлечь, и так вышло, что вместе с моим волком мы ее убили.

— Вот это, — сказала Евгения чиновникам, — называется скромность. Запомните, как это выглядит, господа, в столице вы такого не увидите.

Морозов в этот момент не выдержал.

— Господин Пламенев действительно силен, — сказал он со своего конца стола. Голос звучал ровно, но это стоило ему заметного труда: я видел, как он выравнивал его на ходу. — Силен и храбр, этого у него, конечно, не отнять. Гарнизон это ценит. Но раз уж зашла речь о службе, справедливости ради стоит сказать и о другом. Дисциплина. В первый же свой день господин Пламенев самовольно, без приказа покинул пост на гребне и спустился по внешней стороне Стены к атакующему Зверю. Все закончилось благополучно, и все же, если бы не особый статус Александра, его бы еще тогда отдали под трибунал за нарушение прямых приказов и особого положения. Сила без дисциплины на Стене опасна.

Он замолчал, и я успел подумать, что сказано это было, в общем, не так уж плохо: взвешенно, со ссылкой на устав. При других обстоятельствах это могло бы даже сработать. Но Морозов не знал, что Евгения не была нейтральна.

— Простите, господин комендант, — сказала Евгения, — а зачем он спустился туда, вы выясняли?

— Существовала вероятность, — выдавил Морозов, не имевший права лгать в данном случае, — что Зверь даже под обстрелом доберется до верха Стены.

— И господин Пламенев спустился, чтобы его задержать?

— Так точно. Он выбил Зверю опорный сустав, после чего Зверь сорвался и был добит артиллерией. Однако…

— Тогда я чего-то не понимаю. — Она сказала это без напора, почти весело. — Человек увидел угрозу, оценил, что успевает только он, рискнул собой и избавился от угрозы до того, как она стоила жизней. Да, возможно, нарушив правила и приказы, но тут у меня скорее будет вопрос к вам. Почему вы отдавали приказы, которые могли привести к тому, что Зверь заберется на Стену и за этим последуют смерти? Возможно, здесь, на севере, какой-то особый устав? Тогда я с удовольствием его почитаю. Но пока, на мой вкус, это называется героизмом.

Тишина за столом сделалась полной. Морозов, сидящий очень прямо, посмотрел на Евгению, на старшего чиновника, который изучал свою тарелку, снова на Евгению и медленно наклонил голову.

— Как скажете, Евгения Аркадьевна, — сказал он.

И замолчал. Уже насовсем. Стало слышно, как потрескивает ближний к нему светильник.

А мне вдруг стало его жалко.

Вот что странно. Я сидел на месте, которое взял силой, вел его вечер, и только что из-за меня посторонние при всем гарнизоне поставили под сомнение его работу.

И глядя на то, как он сидит, прямой и молчащий, я находил в себе что угодно, кроме торжества.

По сути, он не сделал мне ничего дурного. Он много лет держал эту крепость и держал грамотно: люди у него были сыты, посты вылизаны, служба шла, прорывов Зверей не было отродясь.

Взыскание мне он вынес по уставу и по уставу же объявил благодарность. Честный и жесткий служака с прицелом на столицу, которому не повезло оказаться между мной и тем, что мне поручено.

Мысль пришла сама. Выманить его за Стену под любым предлогом, довести до Агаты. Пусть она проверит. И если в нем нет того, знакомого ей, если он чист, тут же ему все выложить про декабрь, Кость и настоящую причину этого спектакля. Снять с себя эту грязь и дальше делать дело вдвоем.

Я додумал эту мысль до конца, но тут же сам себе сказал «нет».

Потому что нюх Агаты был проверен всего один раз. Что, если она может ошибаться? Вдруг знакомое чуется ей далеко не в каждом меченом? А что, если Черная Кость в принципе метит своей особой силой не всех?

Она скажет «чист», я раскроюсь, а он окажется человеком Кости. Тогда лягу не я один. Следом ляжет декабрьская операция, которую полтора года готовит едва ли не вся планета. А Наташа спит со мной за одной дверью.

Проверять Агату на Морозове я права не имел. Сначала выборка, много людей, и счет подтверждений. А до тех пор выбор у меня ровно один: топить его дальше.

Дальше вечер покатился уже без сопротивления. Я рассказывал про арену и про турнир, про тонкости здешней службы и про то, чем северная Стена отличается от океанической. Говорил не так гладко, как умел Морозов, я слышал это сам — мне не хватало его отточенных оборотов и правильных пауз.

Но я брал другим. Мне было что рассказать, и мне доставало уверенности в себе, а Евгения в нужных местах поднимала брови, переспрашивала и смеялась. И следом за ней оттаивал и смеялся весь стол.

Морозов еще два раза пробовал войти в разговор: один раз со сводкой о снабжении, второй — с чем-то про планы работ. Оба раза старший чиновник кивал ему вежливо, а сам поворачивался обратно ко мне.

Когда подали чай и вечер стал сворачиваться, чиновники начали прощаться. Старший подошел первым, пожал мне руку сухой холодной ладонью и сказал, что завтра хотел бы посмотреть склады с тем же провожатым, если служба позволит.

Плотный долго тряс мою руку. Молодой с папкой сказал «благодарю за вечер» куда-то мне в ключицу и покраснел. К Морозову подошел из всех один длинный в очках, и то, кажется, просто по какому-то вопросу, а не попрощаться или поблагодарить.

Евгения уходила последней. У дверей она обернулась, нашла меня глазами и махнула ручкой, прощаясь. Телохранитель вышел за ней, бесшумный как всегда, и тарелка его, я отметил, простояла весь вечер нетронутой.

Офицеры потянулись следом, гремя лавками. Я допил чай, поставил стакан и тоже пошел к выходу, но уже в дверях меня догнал голос:

— Пламенев. Задержитесь.

Морозов стоял у своего конца стола — один в опустевшей столовой, среди парадной посуды и догорающих светильников. Я посмотрел на него, понял, что этот разговор был неизбежен с самого утра, и закрыл дверь изнутри.

Вернулся к столу, но не к прежнему месту и не к его концу, а к дальнему, и сел ровно напротив него. Между нами легла вся длина парадного полотна, уставленного посудой.

Морозов смотрел на меня, стоя за своим местом, руки его лежали на спинке стула, и пальцы вжимались в дерево так, что оно поскрипывало.

— Что это было, Пламенев? — спросил он, больше не выравнивая голос.

— Вечер, — сказал я. — По-моему, удачный. Гости довольны.

— Не паясничайте. — Он обошел стул и медленно двинулся вдоль стола. — Вы весь день влезали поперек. Вы сорвали мне прием, перекроили рассадку, вы… — он остановился, набирая воздух, — вы вели себя так, будто это ваша крепость.

Вот он и сказал это сам. Я мог бы юлить, тянуть, изображать недоумение. Но вместо этого я посмотрел ему в глаза и ответил ровно то, что должен был для продолжения этого спектакля. Разговор шел без свидетелей, наедине, и пришить мне что-то вроде оскорбления старшего было нельзя — мы оба это понимали.

— Помните, что вы сказали мне в своем кабинете в один из моих первых дней здесь? — спросил я. — «Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. Посмотрим, что вы скажете через год». Года не прошло, господин комендант. Прошел месяц с небольшим. Хотите послушать, что я скажу?

— Я хочу услышать объяснение, — сказал он. — И советую вам подбирать слова. Я могу подать рапорт о вашем поведении.

— О каком? — спросил я. — О том, что гостья комиссии сама выбрала себе провожатого? Что чиновникам понравились мои рассказы? Подавайте, я почитаю с удовольствием. А пока что думаю, что вы засиделись, господин комендант. Вы хороший служака, я это признаю. Но вы держите это место столько лет, что оно стало вашей привычкой, а привычка на Стене со временем начинает стоить жизней. Крепости нужен тот, кто моложе, сильнее и у кого все впереди. Я прямо сейчас смотрю на такого человека в отражении вашей парадной посуды.

Секунду было очень тихо. А потом на меня опустился его Дух.

Он отпустил то, что держал в себе весь вечер, и воздух в столовой отвердел. Давление легло мне на плечи и грудь, на столешницу, и посуда тонко зазвенела по всему полотну, а ближний светильник мигнул. Дух Шестого Круга, зрелый, плотный, накопленный десятилетиями службы.

Я остался сидеть.

Давление было мощное, тяжелое, оно пробовало меня согнуть, придавить, смять. Но мой собственный Дух был глубже и объемнее его Духа, так что навредить мне он не мог. А отвечать давлением на давление мне попросту не требовалось в контексте.

Я сидел, положив руки на стол, дышал ровно и смотрел на Морозова. Он держал долго. Дольше, чем я ожидал. Потом давление дрогнуло и сошло: воздух отпустило, и светильник выправился.

— Видите, что получается? — сказал я в наступившей тишине. — Слова у вас кончились быстро, и вы взялись за силу. Это и есть ответ, господин комендант, вы сами его только что дали. Снимитесь с должности. По собственному решению, с почетом, с выслугой. Передайте крепость и уезжайте в свою столицу, вы этого хотите давно. Я приму Улей и буду держать его так, что вам за него краснеть не придется.

— Вон, — сказал Морозов.

Сказал он это тихо, почти спокойно. Я встал, задвинул стул и пошел к дверям. У порога обернулся и сказал:

— Доброй ночи, господин бывший комендант.

И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.