Встречающих спустили на площадку загодя, грузовой клетью. Морозов, начальник штаба, старшие офицеры, Рябов со списками, дежурная полусотня вдоль пути. И я.

По букве старшинства глава клана моего веса стоял вровень с главой уездного рода, так что место в принимающем составе полагалось мне само собой. Морозов его и дал.

В дальнем конце шеренги, у самых складов, откуда до почетных гостей было шагов сорок. Я встал, куда указали. Сорок шагов меня устраивали.

Утро было по здешним меркам мягкое, без ветра. Над водокачкой стоял пар. Стена уходила вверх и терялась, и с ее подножия казалось, что неба над половиной мира нет вовсе, а есть только камень. Мы с полчаса стояли в ожидании, и дыхание полусотни людей висело над строем сплошным облаком.

О подходе поезда первой сообщила вышка. Часовой прокричал вниз, по площадке прошло движение, шеренги подобрались. Потом я и сам услышал дальний ровный гул по рельсам и увидел в проем раскрывающихся ворот, как он идет через равнину с белым шлейфом снежной пыли.

Офицерского мундира мне не полагалось, так как офицером я не был, и на смотр формы Морозов меня, понятно, не звал, так что я надел лучшее из своего. Темная форма с клеймом клана на груди, секирой в языках пламени. Пусть смотрят. В этой шеренге я представлял не гарнизон Улья.

Поезд вполз в ворота, сделал круг вдоль стены и встал. Он не был похож на снабженческие составы. Те шли слепыми, глухими коробами, а у этого были широкие окна с занавесками, и вагон стоял на рессорах высоко и мягко. По всей его крыше тянулись приземистые установки, и от них даже сейчас, на стоянке, шел ровный фон Духа. Гостей везли серьезных.

Первой сошла охрана, восемь человек. Команды им никто не подавал, но они привычно разошлись вдоль вагона сами, каждый на свое место: двое сразу развернулись лицом к складам, один поднял голову и долго рассматривал вышки.

Старший из них, широкий, с перебитым носом, подошел к коменданту, коротко о чем-то переговорил и вернулся к вагону. Работали они буднично и очень чисто, и по одной этой манере было понятно, что опыт их исчисляется долгими годами.

Я неторопливо прошелся по ним духовным зрением, как разглядывают строй. Плотные Пятые Круги, двое Шестых.

И у одного из этих Шестых, невысокого, немолодого, с простым лицом сельского старосты, под гладким Кругом лежала толща. Темная вода подо льдом, глубина, которую я не мог измерить — только почувствовать. Такую я видел у Норова и других замаскированных агентов Орлов и, что она означает, знал. Скрытая Сфера.

Значит, вот что род Кавелиных считал охраной, соответствующей случаю. Я снял с него зрение раньше, чем он мог бы что-то ощутить, и стал смотреть просто глазами.

За охраной сошли пятеро чиновников. Первым спустился старший, седой и сухой, с лицом, землистым от долгой дороги, и еще с подножки нашел глазами Морозова.

Следом молодой, с толстой папкой под мышкой, зябнущий, он сразу спрятал подбородок в ворот и так и остался стоять. Потом плотный, деловитый, который, еще не ступив за плац, уже разглядывал навесы и что-то прикидывал по ним, шевеля губами. Двое последних сошли вместе, переговариваясь вполголоса, и один из них, длинный, в очках, все оглядывался на установки на крыше поезда, будто прощался с ними.

Старший чиновник подошел к Морозову первым, и они обменялись бумагами. Морозов принял пакет с печатями двумя руками, с полупоклоном, и что-то доложил — я не расслышал, что именно, — но спина его в эту минуту была самой прямой на всей площадке.

Потом он повел старшего вдоль шеренги, называя офицеров по должностям, и чиновник каждому кивал одинаково экономно, но при этом уважительно. До моего конца строя они не дошли.

А потом из вагона вышла она, и я понял, что ожидал чего угодно, только не этого.

Почему-то ждал столичную породу, тонкую и холодную. Евгения Кавелина оказалась невысокой, ниже Наташи на голову, очень полненькой (если бы не вежливость по отношению к правящей семье, я бы даже сказал толстенькой), но при этом фигуристой настолько, что все это было отлично видно даже под дорожной шубкой.

Через плечо у нее лежала роскошная коса до пояса, темная, толщиной в мою кисть. Она сбежала по ступеням сама, не глядя на поданную руку, и завертела головой с таким живым и жадным любопытством, что стало ясно, кому из приехавших тут интереснее всего.

И еще одно я увидел сразу: вокруг нее держалось тепло. Снег у ее сапожек оседал темными талыми лунками, пар ее дыхания не шел в принципе, как у всех остальных. От этого купола тепла нить Духа вела к замаскированной Сфере. Телохранитель грел девочку, чтобы она не ощущала стоящие на улице минус тридцать пять.

Морозов шагнул вперед, к старшему из чиновников, вскинул руку к виску и начал по уставу:

— Господа члены комиссии. Гарнизон Ледяного Улья приветствует вас. Комендант крепости Морозов. Осмотр подготовлен, размещение подготовлено, план работ…

— Ой, подождите, — сказала Евгения Кавелина.

Сказала негромко, но Морозов осекся, потому что говорила она уже на ходу. Она шла через площадку мимо старшего чиновника, мимо шеренги офицеров и смотрела при этом на дальний конец строя. На меня.

Талые лунки шли за ней по снегу цепочкой, и Сфера снялся с места следом, двигаясь шагах в пяти так плавно, что заметил это, похоже, я один. Молодой офицер по соседству со мной перестал дышать. Сорок шагов она прошла быстрее, чем я успел решить, как себя вести, и остановилась в двух шагах, задрав голову.

— Это же вы, — сказала она, — Пламенев? Настоящий. Черт, какой вы высокий! Я читала, что вы высокий, но там же сухие цифры, а тут… — Она повела рукой снизу вверх, от моих сапог до головы, и легко и звонко засмеялась. — Я все про вас прочла, все, что только можно. И знаете, что? Там нет главного. Там нигде не написано, что вы еще и красавец. Безобразие, я считаю!

Старший чиновник смотрел на эту сцену с усталым терпением.

— Евгения Аркадьевна, — сказал я и наклонил голову, — добро пожаловать на Стену.

— Спасибо! — Она просияла так, будто я сказал что-то замечательное. — Здесь у вас чудесно. Холодно кошмарно, но чудесно. А Стена и вправду выше облаков? Мне в поезде сказали, что с гребня облака видно сверху, я всю дорогу представляла и не смогла. Это как вообще?

— Сегодня облаков нет, — сказал я, пожав плечами. — Значит, увидите сами то, что вместо них. Но это проще показать, чем рассказать.

— Вот! — Она обернулась к чиновникам и ткнула в мою сторону варежкой. — Вот как надо разговаривать. Не «согласно описи», а «увидите сами»!

Молодой чиновник с папкой сделался откровенно несчастным. Старший вздохнул глубоко и беззвучно, одними плечами.

Морозов, уже подошедший к нам и вставший за ее спиной, кашлянул и попробовал вернуть утро в колею.

— Госпожа Кавелина, господа. Прошу за мной, для комиссии подготовлен осмотр крепости, начнем с…

— А можно не за вами? — спросила Евгения, оборачиваясь к нему через плечо. Спросила без всякой резкости, весело, и от этого прозвучало только хуже. — Вы не обижайтесь, господин комендант, вы наверняка все прекрасно покажете. Но я хочу послушать про крепость от того, кто на ней воюет. Господин Пламенев, вы ведь проведете нам экскурсию? Пожалуйста!

И уже договаривая это свое «пожалуйста», она мне подмигнула. Быстро, так что видел это, кажется, я один.

Подмигивание было не игривое и тем более не флиртующее, скорее деловое. Так подмигивает игрок партнеру через стол, когда заходит с нужной карты.

Похоже, Норов был прав и дочь Аркадия знала не только то, что писали в сводках. Про декабрь, про план службы на этот Улей, про то, чье кресло мне тут предписано. И похоже, подыгрывала она мне сознательно. Вот тебе и тактик.

Мне давали ход. И чем дольше я тянул с ответом, тем яснее понимал, что второй раз его не дадут. Глупо было отказываться.

— Почту за честь, — сказал я.

— Чудесно! — Она хлопнула варежкой о варежку. — Господа, вы слышали? Нас поведет Александр Пламенев! Идемте скорее, я хочу на самый верх.

Морозов стоял в трех шагах, и я коротко глянул на него поверх ее головы. Он держал лицо, надо отдать ему должное, держал почти безупречно.

Даже наклонил голову, соглашаясь с волей гостьи, и распорядился о клети сухим служебным голосом. Но взгляд, которым он меня одарил, был далеко не добрым.

Чиновники потянулись за нами. Охрана перестроилась без команды, двое остались у поезда, остальные разобрали гостей, Сфера занял место за плечом Евгении.

— Прошу к клети, — сказал я и повел рукой.

Грузовая клеть была размером с амбар, и комиссию я повез в ней.

Пассажирского подъемника с площадки на Стену отродясь не водилось, и вверх с земли шел только этот короб, каким так же поднимали ящики, туши и новобранцев. Я коротко подумал, что столичных гостей такое может и покоробить, но ошибся. Евгения вошла в клеть первой, огляделась, потрогала варежкой клепаный борт и лишь одобрительно кивнула.

Клеть дернулась и пошла. Гул подъемных механизмов заполнил короб, снизу уплывала площадка с поездом. В нижнем зеве нас встретил холод камня и запах крепости, который я сам уже перестал замечать. Хлеб, железо, мокрая шерсть. Евгения потянула носом и ничего не сказала, только глаза у нее заново загорелись.

— Итак, начнем нашу экскурсию, — сказал я и повел рукой вдоль коридора, живо вспоминая экскурсию Рябова, что он вел для нас лишь чуть больше месяца назад. — Улей устроен как луковица. В середине живут и спят. Чем ближе к наружным стенам, тем холоднее. Склады, холодильники, тренировочные пространства. У самого периметра мороз такой, что к железу голой рукой лучше не прикасаться. Поэтому коридоры низкие, чтобы тепло из них не уходило. Привыкаешь к ним быстро. Дня за три перестаешь стукаться.

— А вы стукались? — тут же спросила Евгения.

— Очень много раз, — кивнул я. — Потолки тут планировали явно не под мой рост.

Она засмеялась, и даже старший чиновник шевельнул углом рта. Морозов, шедший за чиновниками, смотрел мне в затылок, и я чувствовал этот взгляд буквально кожей.

Вдруг Евгения подошла и быстрым движением обхватила мою руку своей, так что мне оставалось лишь согнуть локоть. Сделала она это просто, на ходу и пошла рядом, со второго шага попав в мой ритм, хотя ей приходилось делать буквально два шага на один мой.

Я позволил, разумеется. Во-первых, вырываться от дочери Аркадия на глазах у комиссии было бы глупостью редкой пробы. А во-вторых, я шел под руку с гостьей мимо офицеров и посыльных, и каждый встречный это видел. К вечеру об этом будет знать весь Улей. С точки зрения продвижения моего статуса это было идеально.

Мы шли через жилое ядро, и я рассказывал. Про спальные ярусы и печные стояки в стенах. Про столовые, где кормят в три смены и где дежурная ругань у раздачи считается признаком здоровья гарнизона. Про лазарет, мимо которого мы прошли и в дверях которого пожилой лекарь вытянулся так, что у него все тело хрустнуло.

Рассказывал, по сути, то же, что месяц с небольшим назад рассказывали мне самому. Только теперь это выходило иначе, потому что за месяц успел обвыкнуться и, хотя на самом деле еще многого об этом месте не знал, вполне мог вложить в слова соответствущие эмоции.

Я знал, где что лежит и кто где спит. Знал, почему четвертый коридор зовут горелым и в какую смену лучше приходить за кипятком. Такие вещи не выучишь к приезду комиссии, они либо есть, либо нет. Старший чиновник начал кивать в такт моим ответам, а плотный переспрашивал и записывал. Гости, похоже, чувствовали, что я говорил искренне.

— Скажите, — плотный чиновник догнал нас и пошел сбоку, — а довольствие? Нормы северные, я так понимаю, полуторные, а подвоз раз в неделю. Как с хранением?

— Покажу на складах, — ответил я. — Своими глазами увидите, это лучше моих пересказов. Скажу одно: голодным у нас не сидит никто, а вот жалобы есть и всегда одни и те же. На однообразие. Мне удается ловить на вылазках дичь, но того, что я могу принести, на весь Улей не всегда хватает.

— Вы сами охотитесь⁈ — снова очень натурально восхитилась Евгения. — На территории Зверей?

— С разрешения господина коменданта, разумеется.

Морозов за спиной молчал.

Мы прошли из жилого ядра наружу, в холодные слои, и с каждым поворотом коридора воздух словно твердел. Иней тут лежал на скобах и на дверных петлях, дыхание вставало паром. Кладовщик, дед с руками грузчика, откатил перед нами ворота продовольственного склада.

Он уходил вглубь рядами: мороженые туши висели на крючьях в три яруса высоты, мешки и бочки стояли штабелями по разметке, и на каждом штабеле висела дощечка с мелом.

Плотный чиновник пошел вдоль рядов, тыкал в дощечки, сверялся с чем-то в своей памяти и, кажется, был по-настоящему счастлив. У дальней стены он остановился перед тушей, косматой, мне по плечо в холке, занимавшей отдельный ряд крючьев, и долго смотрел на нее снизу вверх.

— Это же сколько в нем? — спросил он.

— Шестьсот килограммов мяса, а то и поболее, — сказал кладовщик чуть мечтательно. — Господин Пламенев его вчера принес. Надо слить кровь, потом отдадим на кухню и будет, надеюсь, мясное рагу.

Плотный обернулся ко мне с таким лицом, что стало ясно: в его отчете эта туша займет отдельный абзац. Евгения, обнимая мой локоть, тихо, довольно засмеялась.

Потом был пассажирский лифт, тесный после грузовой клети, и гребень.

Гребень встретил нас светом и ветром. После низких сводов небо ударило по глазам — огромное, серое, распахнутое во все стороны разом. Стена уходила вправо и влево до самого края зрения и там тонула в дымке. По этой исполинской спине бежали две нитки рельсов.

Чиновники сгрудились, пряча лица. А вокруг Евгении воздух даже не дрогнул. Купол ее телохранителя держал ветер в полушаге от нее, и она стояла посреди этого мороза, как посреди летнего двора, и смотрела во все глаза.

Я подвел их к внутренней кромке, откуда открывался Улей с высоты. Снабженческая площадка внизу казалась спичечным коробком, поезд на ней — тонкой темной ниткой. Семьсот метров высоты складывали землю в карту, и по этой карте было видно то, чего с земли увидеть нельзя.

Мы перешли на другую сторону.

— Территория Зверей, — я показал на север, за кромку, — а это, — повел рукой вдоль гребня, — наш пост. Двести с лишним километров Стены, посты в прямой видимости друг от друга, между ними вагонетки.

— Я хочу прокатиться на такой, — сказала она немедленно. — Господа, вы как хотите, а я хочу.

— На платформе держатся Духом, — сказал я. — Думаю, ваш телохранитель будет не против помочь вам с этим. Доедем до ближнего поста, и вы увидите службу, ради которой все это построено.

Поехали в итоге все. Вагонетка неслась вперед, ветер давил в лицо плотной стеной, и Евгения от восторга закричала в голос, не стесняясь, и крик этот уносило назад, к Улью. Молодой чиновник вцепился в поручень обеими руками вместе с папкой и выглядел предельно комично. Телохранитель стоял за плечом Евгении так же ровно, как стоял на площадке, и по его лицу нельзя было сказать, движемся мы или нет.

На посту я показал им пушку. Длинный духовный ствол на поворотной раме, простую механику наводки. Дежурные Четвертые Круги, обмершие при виде процессии, доложили мне как старшему, и я принял доклад как старший, а Морозов снова смолчал. Я дал Евгении заглянуть в смотровую щель, и она долго, серьезно, уже без восторгов смотрела на серую равнину, уходящую в дымку.

— И оттуда приходят Звери… — вздохнула она.

Обратно ехали медленнее. Чиновники, освоившись, начали задавать вопросы, и вопросы эти чем дальше, тем чаще летели мимо Морозова. Про сроки службы отвечал я. Про зимние смены — я. Про то, отчего на постах Пятые Круги стоят в одиночку, тоже я. Хотя тут Морозов шагнул было вперед, но Евгения успела раньше, повернувшись всем корпусом ко мне, и коменданту оставалось только закрыть рот.

План реализовывался как надо. Жаль, что вкус у этого всего был дрянной.

Пока спускались обратно в Улей, Евгения встала у поручня клети, лицом к ветру, которого для нее не существовало, и молчала всю дорогу. Наговорилась, надо думать.

Чиновники за ее спиной вполголоса делили завтрашний день: кому склады, кому книги, кому опросы. И в этом дележе я с удовольствием расслышал, что провожатым на завтра все называли меня — возможно, даже неосознанно.

А в третьем жилом коридоре нам навстречу вышла Наташа.