У восточной клети меня увидели за версту. К гребню я подлетал уже при зрителях и на Стену встал в полнейшей тишине.

Народу вокруг быстро собралось больше, чем положено по любому наряду. Отбой красной тревоги уже дали, западного зверя гарнизон уложил у подножия штатно, и люди еще не остыли, а тут такая новость. Судя по пересудам, о том, что я остался сразиться с лисой, Дед и остальные уже сообщили.

Я положил тушу, разогнулся под множеством взглядов. Из задних рядов уже тянули шеи.

— Второй, — сказал кто-то негромко, и слово пошло по кругу, от кучки к кучке.

Дежурный офицер протолкался через круг, посмотрел на тушу, на меня, снова на тушу, открыл рот…

— Старший? — спросил он наконец.

— Был старший, — сказал я и вытащил завернутую половину Камня. Тряпица развернулась, и медовый свет скола бликанул на белую шкуру. — Камень поврежден в бою. Виноват, аккуратнее не получилось.

Тушу обступили. Белая шкура даже у мертвой лисицы отливала голубизной. Пока ждали трофейную команду, круг стоял и смотрел. Молодой боец, из местных Третьих, все примеривался взглядом к порезам на моей броне. Наконец не выдержал.

— Она вас… — Он сбился, начал снова. — Сколько же раз она вас достала?

— До тела ни разу, — сказал я и повернул к нему наруч. — Смотри сам, все на железе.

Он уважительно закивал.

Трофейную команду привел тот же сухой, немолодой офицер, что доставал Камень из броненосца. Развернул тряпицу, увидел скол, поджал губы и покачал головой.

Свою работу он делал на совесть. Долго держал половину Камня в ладонях, закрыв глаза. Подносил к нему какую-то костяную пластину, мерил свет скола. Я стоял рядом и молчал. Мне торопиться было некуда.

— Неполный, — сказал он наконец, и в голосе его, похоже, мешались облегчение с разочарованием. — Хороший Камень, но не полный старший. Зверь, видимо, шел в рост, на прорыв к старшему уровню, самый край. Потому и к Стене шел: их в росте на Дух тянет. — Он еще раз посмотрел скол. — Жаль, побили. Целый бы дороже стоил.

Он сам все измерил, сам взвесил, сам себе объяснил, и мне оставалось только промолчать. Зверь на прорыве. Понятная, посильная тварь, которую я с моей репутацией в теории вполне мог бы одолеть. Замер его меня устраивал. Тайна Агаты оставалась при мне, а я получал энергию половины Камня.

Слова его разошлись по кругу. Люди облегченно заговорили, задвигались, кто-то уже мерил шагами тушу, прикидывая мясо, двое спорили, сколько потянет шкура. Подошедший Рябов хлопнул меня по наплечнику.

— Ну вы, конечно… даете.

* * *

Впрочем, даже если лиса была лишь «наполовину» старшим Камнем, полтора таких Зверя в один час были аномалией. И то, что я смог убить лису, позволяя гарнизону сосредоточиться на западном звере, который, как выяснилось, был кем-то вроде зубра, заслуживало благодарностей.

Благодарили на следующий день на офицерском собрании — в штабной комнате с низким сводом, где два десятка офицеров сидели вдоль стен на лавках, а Морозов стоял у стола под картой участка.

Собрание шло штатно: сводки постов, наряды. Морозов говорил сухо и быстро, как и всегда. Мой вопрос он оставил последним, и когда до него дошло, в комнате стало заметно тише.

— По вчерашнему рейду, — сказал Морозов, глядя в бумаги. — Действия Александра Пламенева при обнаружении второй цели признаны верными. Задержание второго зверя в поле предотвратило разделение огня. Гарнизон объявляет Пламеневу благодарность.

Он поднял глаза от бумаг, и мы посмотрели друг на друга. Не «убийство», а «задержание».

В каком-то смысле это было правильно, так как, если бы я не убил лису, а только задержал и потом позволил ей добраться до Стены, проблем бы не возникло все равно. Тем не менее такой подход мне, мягко говоря, не нравился.

— Служу Стене, — сказал ровно.

— Занесите в протокол, — велел Морозов писарю и перешел к нарядам.

Вот и вся церемония. Ни слова сверх устава. Но офицеры вдоль стен слушали, не шевелясь, и кое-кто, я видел, скосился на соседа. Если бы после этого наш конфликт не стал очевиден присутствующим, офицерами они себя могли называть лишь с большой натяжкой.

Я шел из штабного коридора и прикидывал, что Норов мог бы даже ничего не говорить. Ссориться с комендантом у меня выходило само, без всяких сценариев, и оставалось попросту не мешать.

Потом были две недели службы, гладкой и стабильной.

Смены, вагонетки, охоты через день. Мы с Вирром взяли еще четырнадцать средних, и Столп принимал Камень за Камнем. С учетом половины Камня Старшего Зверя я преодолел где-то одну пятую дистанции до четвертой Чары.

А на исходе второй недели старший пришел снова.

Третий за месяц. На этот раз все было издали и штатно. Красная тревога, горны, Зверь, ломящийся к Стене напрямую по тайге, огонь на поражение, смерть монстра через семь минут после начала обстрела. Я в этот раз не был на дежурстве и просто смотрел из глубины тайги на бесконечные сполохи.

Но вечером в столовой не слышалось обычного гомона и даже дежурная ругань у раздачи шла вполсилы. Люди ели молча или переговаривались вполголоса, и в долетавших до меня обрывках повторялось одно слово. Третий.

Рябов, подсевший со своей миской напротив, высказал общее мнение:

— Двадцать лет служу, но такая частота появления… Три за месяц, я поспрашивал, не появлялось с самой установки Страшил. — Он поковырял кашу. — Что-то их тянет сюда. Что-то новое. Зверь просто так к Стене не идет, ему тут не намазано.

— И что говорят? — спросил я.

— Разное говорят. — Он пожал плечами. — Кто на погоду, кто на Дух, кто на юг кивает, мол, после смерти вашей черепахи вся живность с ума посходила. Начальство запрос в Духовщину пишет.

Мы еще поговорили, он доел и ушел, а я остался сидеть над своей миской.

Что-то их тянет. Я, кажется, знал, что именно. Существо без Духа и без Камня, которое чует Зверя раньше Вирра. Из-за которого лиса оборвала смертельный рывок.

Нужно было снова сходить к ним.

На следующую вылазку я собирался, как и привык: неторопливо, чтобы ничего не забыть и не упустить.

Наташа стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрела, как я в третий раз прохожу взглядом по снаряжению. Броня, залатанная после лисы гарнизонным кузнецом, секира, фляга, жареное мясо для тех двоих, нож.

— Все проверил? — спросила она ровно.

— Все проверил, — сказал я. — Как обещал.

У дежурного я отметился, что ухожу, как и всегда. Спустился со Стены.

Пока шел по тайге, останавливался трижды, каждый раз по бытовому поводу: ремень, снег в сапоге, глоток из фляги. И каждый раз стоял дольше, чем требовал повод, и слушал. Белая равнина, ветер, редкие птицы.

Мороз стоял сравнительно несильный, «всего лишь» в районе минус шестидесяти, ветер тянул с юга и нес запах льда и старого дыма от Улья. Духовным зрением я видел лишь пустоту до горизонта, ни искры чужого Духа, ни движения крупнее песца.

На третьей версте заложил петлю. Обычную охотничью, крюк через торосы с возвратом на собственный след, и прошел вдоль своего следа шагов двести, читая снег.

След был только мой, нетронутый. Чисто.

Вторую петлю заложил у ручьев, бьющих из подземных ключей, напитанных Духом. Там я после круга по тайге еще и просто сел на торос, спиной к тому направлению, куда мне было нужно, и четверть часа смотрел в ту сторону, откуда пришел. Пусто.

Я встал и пошел дальше, окончательно успокоившись.

Вирр ждал в условленном месте, на опушке. Агата сидела в своей куртке у его передних лап на поваленном стволе, с надкушенной полосой вяленого мяса в руке. Все как всегда. Я успел поднять руку.

Тут вдруг связь коротко и резко ударила меня.

Шло это через Вирра, но передавал он чужое послание. Агата, вскинув голову в мою сторону, через волка сообщала, что за мной кто-то идет.

Я не обернулся. Это было самое трудное. Поднял руку до конца, помахал, как махал всегда, и пошел к ним обычным шагом, а внутри уже считал. Дистанция до леса, дистанция до Вирра, путь от Стены.

Сзади. За мной. Десятки верст я слушал, смотрел и вязал петли, и ни разу не заметил ни следа преследования. Значит, шедший умел прятаться разом от всего: от глаз, Духа и от моих хитростей, которые, конечно, были не прямо какими-то невероятно умными, но все-таки. Обычному преследователю такое было не по силам, тут дело в выучке и очень специфичной магии.

Почуяла его Агата. Я со всем моим зрением пропустил его начисто.

Дальше мы работали так, словно сговорились заранее. Я дошел до них, потрепал Вирра по шее, сел рядом с Агатой, неторопливо отломил себе ее мяса.

Сел я при этом спиной к юго-западу, открыто, напоказ. Чужое положение мне теперь постоянно транслировалось через связь от Агаты. Она, надо признать, быстро сориентировалась и вообще не подала виду, что что-то не так.

Около полутора сотен метров. Он видел сейчас всех троих: меня, Зверя и ее. И смотрел, надо думать, очень внимательно.

Уйти и увести их я теперь не мог — он уже все видел. Оставалось брать его здесь, и для этого у нас было главное: смотрящий, судя по его неподвижности, до сих пор считал себя невидимым.

Я встал, потянулся, взял секиру рабочим хватом и пошел от торосов прочь, в лес, уводя за собой его взгляд. Вирр поднялся следом лениво, вразвалку. Агата осталась сидеть, как я ей и сказал через связь.

Лес сразу от опушки был частый и не такой крупный, так что кроны смыкались плотно, снег под ними лежал не такой глубокий и тише отзывался на шаг. На втором десятке шагов, за первым же толстым стволом, Вирр ушел в рывок.

Беззвучно, одним длинным, текучим движением влево и назад, по своей охотничьей дуге. Четырехметровый Зверь растворился в подлеске, как ложка соли в ведре, и даже я, знавший, куда смотреть, почти сразу его потерял. Его задачей было обойти преследователя с юга и погнать на меня.

На счете сорок со стороны Стены коротко и страшно рявкнуло. Я тут же развернулся и дал взрыв во всю силу.

Когда вылетел из леса, по опушке уже бежал человек. Дух его горел теперь в открытую, весь вложенный в ноги, хотя всю дорогу сюда мое зрение не находило его вовсе. А за ним, отрезая от юга, от Стены, двигался Вирр — вполсилы, широкими скачками.

Увидев меня, преследователь дернулся вбок, но мой огонь стеной лег ему под ноги. Он оступился, покатился, резко вскочил, сунул руку за пазуху.

Я был быстрее. Взрыв, шаг, и моя ладонь сжала его запястье, не дав руке выйти из-под тонкой брони, покрытой слоем меха, а вторая взяла за ворот и поставила его на колени.

— Тихо, — сказал я. — Тихо ты, понял?

Он был обыкновенный. Лет сорок, лицо обветренное, непримечательное. Может, я и видел его в Улье, а может, и нет. Стоял на коленях он смирно, дышал глубоко и мерно, смотрел на меня прямо, без страха. Слишком спокойно смотрел.

— Чей ты? — спросил я.

Он улыбнулся. Криво, одним углом рта и воскликнул:

— Поздно!

Дух его схлопнулся. Весь, разом, внутрь, и все горение его ушло в одну точку внутри груди. Я рванул свой Дух ему в тело, гася, давя, но гасить было уже нечего. Он обмяк у меня в руках, изо рта толкнулась темная кровь, глаза остановились. Я разжал пальцы, отбрасывая от себя труп.

Техника. Вшитая в самого человека, взведенная заранее и сработавшая по его воле раньше, чем я успел вмешаться. Если бы его послал Морозов или Орлы, такого жестокого метода избежать допроса можно было не ждать. А значит, вариант оставался один: Черная Кость.

Вирр подошел и встал рядом, глядя на тело без выражения. Подошла и Агата. Встала над мертвым, наклонила голову, и ноздри ее дрогнули. Через связь пришла мысль от нее: в человеке было что-то знакомое ей, это она и ощутила.

Кость. Здесь, в Улье, с интересом лично ко мне. Конечно, после черепахи было бы странно, если бы они за мной не смотрели, так что этому я почти не удивился.

Холод по спине шел от другого. Их явно очень интересовало, чем я занимаюсь во время своих вылазок, и ради этого они даже были готовы послать за мной смертника. Это было не слишком приятно, мягко говоря. Теперь за каждым своим шагом стоило следить втрое внимательнее.

А еще нельзя было упускать то, что Агата его учуяла, когда не смогли ни я, ни Вирр. «Что-то знакомое». Что может быть знакомого в бойце Черной Кости? У рядовых или тем более у просто завербованных Костью агентов, не было черного Духа, как у Загородского или того парня, что оставил мне ожог на левой руке.

Я перебирал это так и этак, и вывод выходил один: Кость метит своих. Чем-то малым, каплей того же Черного Духа или родственной ему дряни. Метит, чтобы свои узнавали своих там, где нельзя ни говорить, ни показывать.

Человек такую каплю не почует никогда. А она почуяла, вероятно, из-за своей уникальной природы и того, что Кость свои уникальные техники строит на силах Зверей, которым она является кем-то вроде пращура. Если это правда, то у меня на руках оказалось то, чего нет ни у Орлов, ни у Империи со всеми ее Сферами.

У меня был живой нюх на людей Кости.

Я посмотрел на Агату. Она уже потеряла к телу интерес и вернулась к вяленому мясу.

В идеале было проверить ее на других. Провести мимо строя и просто слушать. Но сейчас Агату нельзя вводить в крепость, нельзя показывать ни одному человеку. Да и водить полторы тысячи человек мимо нее по тайге я не могу.

Чтобы проверить Улей, надо распоряжаться Ульем. Его составом, его выходами, его нарядами. Значит, сначала Улей должен стать моим, а проверка потом.

Я поднялся. Все остальное было вопросом не сегодняшнего дня. А на сегодня оставалась еще работа руками. Тело нельзя было оставлять, так что я просто спалил его дотла.

* * *

Полторы недели после сожженного тела прошли тихо.

Я жил, как решил тогда, у остывшего кострища. Втрое внимательнее. Смотрел, кто садится со мной на вагонетку и кто с нее сходит. Помнил, чьи смены совпадали с моими выходами за Стену, и сверял это по журналу у дежурного.

Отмечал взгляды в столовой, которые задерживались на мне чуть дольше, чем стоило бы. Ничего. Либо за мной больше не ходили, либо ходили так, что оставалось надеяться только на нюх Агаты.

Ссору с Морозовым я не торопил, хотя соблазн был, и немалый. Каждый спокойный день Кость в Улье жила своей жизнью, а я не знал о ней ничего. Но спор, раздутый на пустом месте, люди чуют быстро, и под подозрение первым попадает тот, кто его раздул.

Начни я цепляться к коменданту без причины, и гарнизон встал бы не за меня. Так что просто ждал. Повод рано или поздно должен был прийти сам, и я собирался его не проворонить.

А пока ждал, смотрел на самого Морозова. Службу он тянул на совесть, придраться было не к чему — я честно искал. Но было и нечто особенное в его стиле.

Сводки в Духовщину он писал сам, не доверяя писарю, и, если верить кое-каким слухам, переписывал набело, если оставался недоволен хоть строкой. Наградные листы выписывал крайне неохотно не только мне, если только адресат не был из Кавелиных или какого-нибудь столичного клана. В целом о столице он говорил заметно чаще, чем просила служба, и всякий раз чуть менялся голосом.

Похоже, комендатура на краю планеты была для него ступенью, а не домом, как южный форпост для Ольги, и засиживаться на этой ступени Морозов не собирался. Он явно был карьеристом и метил высоко.

Вот тут его и можно было брать. Не на службе. А на том, как сильно он хотел отсюда наверх.

И вот, в конце недели дежурный по связи принес новость, которую к ужину обсуждала уже вся крепость. К нам направлялась комиссия из самой столицы. Я выслушал, доел и подумал, что повод, кажется, приехал ко мне сам. Оставалось его встретить.

План у меня в целом уже был. Миша был Кавелиным, и через него я собирался подступиться к чиновникам комиссии на виду у всех. Морозов, которому такое внимание было очень нужно, обязательно начал бы ревновать. Дальше оставалось подталкивать, пока комендант сам не покажет себя гарнизону мелочным и вредным. Некрасивый план. Но рабочий.

Однако вечером того же дня, когда я стоял на дежурстве, со стороны Улья пришла вагонетка, с которой на площадку спрыгнул Норов. Он кивнул мне, неспешно прошел вдоль кромки, глянул на пушку, полистал журнал у смотровой щели. Проверка постов — годный предлог.

— Порядок образцовый, — сказал он, возвращая журнал на место. — Впрочем, я не за этим.

— Догадываюсь, — сказал я. — Комиссия?

— Комиссия. — Он встал рядом со мной у щели лицом к тайге и негромко заговорил: — Про то, что она едет, знает уже вся Стена. А вот зачем она едет, не знает, пожалуй, никто. Даже Морозов. Расскажу, пока нам не мешают.

Я молча повернулся к нему. Он смотрел в тайгу, и лицо у него было самое будничное, с каким говорят о погоде и нарядах.

— Вы, Александр, тут стоите смены и думаете, наверное, что планета живет своей жизнью, а вы — своей. Так вот, это не совсем так. Кость что-то взрывает почти каждый месяц, то на одном континенте, то на другом. Люди читают сводки, люди хоронят близких, люди задают вопросы, и властям надо им что-то отвечать. А отвечать, по совести, почти нечем. Хотя далеко не все теракты оказываются успешны, за последние года полтора у Империи появился, кажется, лишь один случай, когда Костям всерьез дали по зубам.

— Черепаха, — сказал я.

— Точно, — согласился он. — Даже если опустить убийство Эфирной Сферы, которое на самом деле тоже косвенно пытаются приписать вам всеми возможными способами, Пятый Круг, одолевший Мага Седьмого, — это феномен. Для про-имперских сводок это настоящий подарок. И Кавелины этим подарком пользуются вовсю. Ваше имя, Александр, все активнее ходит по планете, и разгоняют его не только досужие языки, но и сам правящий род. Каждый раз, когда надо говорить с людьми про очередной теракт, так или иначе вспоминают вас. Вот, мол, есть человек, который показал, что Кость можно бить.

Это было… неожиданно. И очень непривычно.

— И что же именно про меня пишут? В этих сводках.

— Что была экспедиция. Что на нее напали. Что потери были страшные, а вернулись люди только потому, что их вел один очень упорный молодой глава клана. Ну и бой ваш с Седьмым Кругом, конечно, — его расписали красиво настолько, что дух захватывает.

— История про меня, которую я сам не узнаю.

— Так это, Александр, со всякой славой так, — сказал Норов, и в углах его глаз собрались морщины. — Настоящее знают полтора человека, остальные знают трибунную версию. Радуйтесь, что версия хотя бы лестная. Бывает сильно хуже.

Я помолчал, привыкая к услышанному. Странно, конечно. Я стоял на краю планеты, и на этом краю меня, оказывается, было видно всему миру.

— Допустим. Слава славой, но при чем тут комиссия?

— При том, — сказал Норов, и в голосе у него появилась знакомая почти веселость, — что в эту комиссию входит один ваш фанат. Евгения Кавелина, дочь Аркадия.

— Серьезно?

— Более чем. Ей семнадцать лет. Маг она скромный, на пике Сердца, что для их рода, прямо скажем, не гордость. Но голова у девочки светлая, раз ее уже пустили в государственные дела — всерьез, не для вида. Считается, вроде как, одним из лучших тактиков рода.

— В семнадцать лет? Это как будто бы даже сложнее, чем быть гением в Магии.

— В семнадцать лет, — подтвердил он. — Я понимаю, как это звучит. Сам бы не поверил, но люди, которым я верю, рассказывали такое. Ее сажают на разборы больших армейских операций, и она находит в планах дыры, которые не видят штабные втрое старше. Причем находит быстро, чуть ли не с листа. За что купил, за то продаю, как говорится, но даже если это преувеличение для пиара уже самой Евгении, то лишь преувеличение, а не ложь. Так вот, эта голова прочла все, что по вам писали, и, судя по всему, кое-что из того, что не писали. И захотела познакомиться. Лично.

— Ну дела… — протянул я, не особо понимая, как реагировать.

— А поскольку дочь главной ветви не может просто сесть в поезд и поехать куда ей хочется, ей собрали комиссию. Проверка настоящая, бумаги настоящие, чиновники настоящие и будут честно проверять склады и журналы. Но едет все это сюда потому, что одна девушка так захотела. Такие вот дела.

— И надолго они к нам?

— Дня на три, наверное, может, на четыре, — сказал он. — Как обычно ездят. Первый день торжественный — встреча, осмотр, стол. Дальше пойдет работа: счетные книги, склады, опросы офицеров. Вашего клана это тоже коснется, скорее всего, вы ведь тут самое заметное новое хозяйство. Скажите своим, чтобы подготовились, отвечали уверенно и не умничали.

— Скажу. И еще один вопрос, раз уж вы тут. Как с ней-то мне общаться? С дочерью главной ветви.

— Проще, чем вы думаете, — сказал Норов. — По имени и отчеству, на «вы», с очевидным уважением и пиететом, но в остальном просто будьте собой. Евгения, если верить моей информации, не снобка и не высокомерная принцесса. Говорят, она из тех, кто первым делом ломает этикет и смотрит, что человек будет делать без него. Если так, вам же проще, вы без этикета выросли.

— Понятно. А о нашей операции она знает?

Он отлепился от рамы, прошелся по площадке, снова глянул вниз, на тайгу, в смотровую щель.

— Правильный вопрос. Конечно, — кивнул он, развернувшись. — Она все-таки один из главных государственных тактиков. Но чиновники, что с ней едут, если что, не в курсе, так что не сболтните лишнего.

— Понял вас.

— Ну и славно. — Он поднял воротник шинели. — Пойду дальше по постам, для порядка.

Вагонетка как раз подъезжала, и он, махнув мне на прощанье, заскочил на нее и унесся прочь.

Заход через Евгению Кавелину был куда сильнее захода через Мишу, тут спорить было не с чем. Но Мишу-то я знал. А вот эта Евгения… Норов меня, конечно, подуспокоил, но это все-таки была дочь главы рода. С такими людьми никогда не бывает просто.

Вечером я пересказал разговор Наташе, ничего не пряча. Она выслушала, села на кровати, обхватив колени, и думала долго.

— Значит, будешь обхаживать столичную гостью, — сказала она наконец.

Без укола сказала, спокойно, но я слишком хорошо ее знал, чтобы принять это спокойствие за легкость.

— Буду, — ответил. — Если она и вправду приехала подыграть, лучшей карты мне никто не сдаст. Но ты же понимаешь, зачем это все.

— Понимаю. — Она потерла глаза ладонью. — Я все понимаю, Саш. Иди уже спать.

Разговор на этом кончился, но осадок от него остался у обоих.

А поезд уже шел сюда, и поделать с этим я не мог ничего. Оставалось встретить его так, чтобы из всех людей этой крепости выгоду с визита снял именно я.

Три дня Улей скреб сам себя.

Морозов не объявлял ничего сверх обычного, но наряды на уборку выросли вдвое, и крепость это приняла без слов. В жилом ядре мыли своды, до которых годами не доставали. У клетей скалывали старую, слоистую наледь, вросшую в камень. Со снабженческой площадки вывозили и растаскивали по навесам все, что месяцами лежало просто так, и площадка на глазах становилась похожа на витрину.

Даже караульные у вышек сменили заслуженные тулупы на что-то более строевое. Мои в этой суете действовали наравне со всеми, и Нина, гонявшая свою треть коридоров, к вечеру третьего дня охрипла.

Под комиссию освободили гостевые комнаты рядом со штабом — лучший угол теплого ядра, где своды повыше и печные стояки идут прямо в стенах. Туда таскали постели, лампы, столы под бумаги, а в офицерской столовой второй день гремели чем-то тяжелым. Рябов, встреченный мной в коридоре с ворохом списков, только закатил глаза.

— Вот так живешь, служишь, — сказал он, — а потом узнаешь, что у нас, оказывается, есть парадная посуда.

Офицерам назначили смотр формы. Морозов провел его сам, прошел вдоль строя молча и приказал двоим перешиваться. Готовился он всерьез, и я его понимал. Столица ехала смотреть на подведомственное ему хозяйство, а такое в его жизни случалось, надо думать, нечасто.

И вот, наконец, утром четвертого дня пришел поезд с Кавелиными. И Кавелиной.