Я оглянулся на спящую Наташу, снял с крюка куртку и вышел, придержав дверь, чтобы не хлопнула.

Кабинет коменданта находился в самой глубине теплого ядра, и в нем было уже откровенно жарко. Морозов работал без кителя, за столом, заставленным бумагами в идеальном порядке, и, когда я вошел, не встал и сесть не предложил. Начал он без предисловий.

— Объясню один раз, Пламенев. — Он отложил перо и посмотрел на меня снизу вверх, и шрам его в свете лампы лежал через лицо, как трещины по льду. — Сегодня вам повезло. Зверь упал, потерь нет, гарнизон в восторге. Но приказы в моей крепости не предложения. Сегодняшнее взыскание — это предупреждение. Повторится, и я вас накажу всерьез, по всей строгости, какую дает устав. Вы меня поняли?

Я его понял и даже лучше, чем ему хотелось бы.

Он не мог наказать меня сегодня всерьез: за сегодняшнее его бы не понял собственный гарнизон. Поэтому он проводил черту на будущее, заранее, чтобы дальше бить уже по всей форме.

Этот невысокий человек со шрамом вообще был умный и врага во мне распознал еще до первого моего слова. Беда его была в другом. В том, что каждое наказание за то, что полезно крепости, будет теперь работать на меня.

Снова спас, снова наказали. В итоге это будет выглядеть не справедливым наказанием для бунтаря, а самодурством.

Мне оставалось только не мешать ему копать. И пожалуй, подать лопату.

— Понял, — сказал я. — Не понял другого. Почему глава клана, стоящий по букве старшинства вровень с главой вашего рода, вторые сутки объясняется здесь, как проштрафившийся Третий Круг?

Морозов медленно откинулся на спинку стула.

— Вот как? — сказал он.

— Так. — Я не повышал голоса. — И раз уж мы наедине, спрошу прямо. Чем вы заслужили право говорить со мной в таком тоне? Что у вас есть? Какая история, какой бой, какой Зверь?

Это было оскорбление. Прямое оскорбление старшему, который, откровенно говоря, ничего мне не сделал, в его собственном кабинете. И внутри все сопротивлялось каждому слову. Не мой это был способ говорить с людьми.

Но я вспомнил первый день, когда он выгнал Вирра, не желая слышать никаких возражений. Притом что служебные Звери вовсе не были запрещены. Начал он. Я всего лишь отвечал.

Это была отговорка, я понимал. Но это хоть что-то, потому что «так мне приказали Орлы» для меня вообще не было аргументом.

Морозов не сорвался. Надо отдать ему должное — даже теперь не сорвался, только угол рта со стороны шрама пошел вниз.

— Наглости вам не занимать, — сказал он тихо. — Пятьдесят человек. Вот весь ваш клан, Пламенев. Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. — Ну, так-то не пятьдесят: еще оставались ребята в южном форпосте, включая новичков, так что в целом прилично больше. — Вы всерьез думаете, что этого хватит, чтобы разговаривать со мной так? Идите. Служите. Посмотрим, что вы скажете через год.

— Доброй ночи, комендант.

Я вышел, аккуратно закрыв за собой дверь, и уже в коридоре позволил себе выдохнуть.

Было мерзко. Не страшно, не зло, а именно мерзко. Весь этот вызов и наглость были не мои, чужие. Но они были нужны. Конфликт должен расти, сказал мне Норов, и расти он должен так, чтобы виноватым в нем гарнизон считал не меня. Значит, буду растить. Ради декабря, ради лаборатории во льдах и ради Фаи, которая ждет там, я готов потерпеть и не такое.

Хотя нет. Вот именно такое и готов был потерпеть. Про большее загадывать не хотелось.

Следующие дни проходили уже довольно спокойно.

Клан втягивался. Быстрее, чем я ждал, честно говоря, и это при том, что север встретил нас не парадной стороной. Уже на второе утро Нина гоняла местного кладовщика по коридору со списком недостачи в руках.

— У меня по бумагам сорок восемь человек! — услышал я, проходя мимо. — А одеял тридцать девять. Девять моих людей, по-вашему, что, теплокровнее остальных?

Кладовщик что-то забормотал про пересчет. Я не стал вмешиваться.

Вечерами в бараке мои уже резались в карты с местными. Играли на щелбаны и на наряды по кухне, и местные сперва садились к нашим со снисходительными лицами, а вставали задумчивыми и опечаленными.

Служба оказалась простой и тяжелой разом. Простой по сути — стой и смотри — и тяжелой всем остальным.

Ветер выматывал, и выматывал холод. Даже под плотным Духом они вытягивали тепло час за часом, и после смены люди сходили с вагонетки к лифтам буквально серые. И это все еще было лето. Зимой смены длились вдвое меньше, чтобы никто ничего себе не отморозил. Даже Миша в один из более холодных дней, когда сменился с дальнего западного поста, сел к печи, стянул рукавицы и долго молчал, держа ладони над огнем.

— Юг, — сказал он наконец с чувством. — Больше ни одного плохого слова про юг. Ни одного.

Мне было всего проще. В каком-то смысле я мог даже отдыхать, так как внутренней выносливости и того тепла, что давал доспех, в основном хватало, чтобы выдерживать холод, не считая самых резких порывов.

Единственное, свет тут был странный, и я к нему долго привыкал. Солнце не поднималось нормально, что было разительным отличием от юга, где каждый полдень оно шпарило прямо в макушку. И от него по тайге шел не свет даже, а ровное свечение без теней.

Тайга в этом свечении лежала пустая и как будто нарисованная: торосы, черные жилы бегущей воды, дальние горы темной полосой. Красиво. Но это была какая-то мертвая красота.

За три дежурства через мой сектор прошли два белых медведя и стая волков. Медведи брели по своим делам, грязно-желтые на загривках, огромные и медленные, и на Стену не смотрели вовсе. Волки прошли гуськом, след в след, и вожак один раз повернул голову в мою сторону, подержал взгляд и повел стаю дальше. Все далеко, все мимо, ни один не повернул к Стене. Пушку я так и не расчехлил.

Оставалось только думать. Времени на посту для этого было сколько угодно. Про декабрь. Про то, какими словами Морозов будет докладывать про меня наверх и будет ли. Про Фаю, про то, где ее держат и держат ли еще.

Вот на этой мысли я обычно вставал и начинал ходить по площадке, потому что стоять с ней на месте было нельзя.

Новых старших Камней не было. Горны молчали, красные огни не бегали, и я, дежуря, все чаще думал, что тот Зверь, возможно, и правда был совпадением.

Кто-то же приходит эти свои два-три раза за год. Почему не в мой первый день? «Везучий вы человек», сказал тогда Норов. Может, и правда все объяснялось только этим.

Морозов меня не трогал. Я ждал мелочей, придирок по службе, неудобных нарядов — всего, чем обычно душат неугодных, но ничего этого не было. Наряды шли своим чередом, доклады принимались молча. Он не мешал. Он ждал, как ждал и я, и от этого его молчания было неуютнее, чем от возможных придирок. С настоящим самодуром мне было бы куда проще бодаться.

А в свободные от смены часы я уходил за Стену. Право, выторгованное в первый день, работало без сбоев.

Вирр встречал меня всегда в одном месте — у первого языка леса, где стометровые стволы выбегали из общей стены отдельными великанами. Чуял он меня издали и к моему приходу уже сидел на снегу, обернув лапы хвостом, еще более черный на белом.

А на третий раз он вышел навстречу не один. Из-за крайнего ствола, из синей лесной тени он выступил мерным шагом, каким никогда не ходил на охоте, и на его спине, вцепившись в густую шерсть загривка, сидела Агата.

Картинка была такая, что я остановился. Четыре метра зверя в холке, снег, оседающий с задетой ветки, и наверху, между ушей, белая макушка и красные глаза.

Совсем недавно она только выбиралась из-под плаща — на локтях, как-то по-щенячьи. Теперь держалась верхом и даже довольно умело, сама смещаясь на каждый шаг Вирра, как будто кто-то ее годами учил.

Вирр был доволен. Это читалось даже без связи. Агата оставалась его «родней», а родню возить было не зазорно даже для идеального хищника. Его все устраивало.

— Слезай, — сказал я и поднял с наста узел. — Примерка.

Одежду собрала Наташа. Ватные штаны, свитер грубой вязки, куртка, сапоги. Все это было рассчитано на Наташу, а Агата ниже ее почти на голову и заметно тоньше в кости, поэтому Наташа заранее прошлась по всему с иглой. Но и после иглы штаны пришлось подворачивать, а рукава закатывать.

Агата терпела примерку молча. Стояла, поднимала руки, когда я показывал поднять, поворачивалась, когда говорил повернуться, и смотрела на всю эту возню с вежливым недоумением.

Холод ей был безразличен, я знал. Смысла в тряпках она не видела никакого, но это были приличия, раз уж она выглядела как человек. Довод был все тот же.

— Это тоже плата, — сказал я, затягивая ей ремень на последнюю дырку, пробитую ножом. — За мясо. Мясо было? Было. Носи.

Она очень серьезно кивнула, одернула куртку, опять же очень человеческим движением, и вопрос был закрыт.

С сапогами вышло сложнее. В сапогах она сделала три шага, остановилась и посмотрела на меня с искренним недоумением. Я показал на свои. Она вздохнула, совсем по-человечески, и пошла дальше, ступая с той осторожной брезгливостью, с какой кошка идет по мокрому. К концу дня, правда, ходила уже как ни в чем не бывало.

Память ее так и молчала. Я пробовал аккуратно, через Вирра, заходами с разных сторон. Снег, лед, лес, образы, картинки. Пусто. Она не запиралась, ей просто нечего было показать, и я перестал давить. Придет само или не придет, а намеренно расковыривать то, что было запечатано многие века, я не готов. Пока не готов.

Зато охотилась она с нами уже как своя. Не билась, сил в ее теле было еще до смешного мало, но чуяла. Вела нас на зверя раньше Вирра, а Вирр даже по звериным меркам был невероятно чутким. И вот тут начиналась моя главная здешняя забота.

Даже малые Камни мне были, как хлебные крошки сытому. Нужны были средние, а средних у Стены не водилось на постоянной основе. За ними требовалось уходить глубже. В настоящие леса, к настоящим хозяевам этой земли.

Туда мы и пошли.

* * *

Средние Камни начались на третьем часу хода от Стены, где отдельные языки леса смыкались в сплошную чащу. Дух здесь был плотнее, чем у Стены, я пил его на ходу, но по сравнению с черепахой это все равно были крохи.

Агата почуяла зверя первой. Она сидела на загривке Вирра, и я увидел, как она повернула голову раньше всякого звука, раньше, чем напрягся сам Вирр. Просто повернула голову влево и стала смотреть в одну точку между стволами.

Мы поспешили туда, и вскоре спереди пришел звук. Тяжелый мерный хруст, как будто по лесу шел обоз.

Вирр по связи подтвердил то, что я уже чувствовал сам. Большой. Настоящий. Средний Камень Зверя.

— Мой, — сказал я и снял секиру со спины.

Сражаться мы сразу уговорились по очереди. Вдвоем с Вирром мы разобрали бы среднего быстро и скучно, но быстро и скучно мне было не нужно.

Мне нужен был бой в полную силу, потому что настоящих противников в декабре будет много, а тренировочных залов тут не водилось. Вирр правило принял. Агата не учитывалась — по крайней мере, пока.

Они отошли шагов на сто и встали у корней, зрителями. Зверь вышел на меня сам. Ему в голову не приходило прятаться.

Это был вепрь. То есть я назвал его для себя вепрем, потому что общее устройство было именно такое, но некоторые Звери, как тот броненосец, под воздействием Духа менялись очень и очень сильно. В холке метров десять, длиной — пятнадцать, и весь его перед был костью.

Не шкурой с костью под ней, а именно костью наружу: буграми и пластинами, сросшимися в сплошной лобовой щит, из которого вниз и вперед выходили два клыка длиной с небольшое дерево. Задняя часть была уже мясной: щетина, мышцы, окорока. Но передняя половина служила тараном.

Плотный, густой жар среднего Камня без хитростей и, похоже, даже без стихии. Вся его сила была вложена в тело, в кость и напор. И я был не против.

Он увидел меня, остановился и некоторое время смотрел, наклоняя голову то так, то этак. Маленькие, темные глаза сидели глубоко под костяными надбровьями, и в них не было ни страха, ни злобы. Человек в его лесу был чем-то новым. Он смотрел на меня так же, как смотрел бы на упавшую с неба корягу. Потом новизна кончилась, и Зверь пошел в атаку.

Разгонялся он страшно. Не быстро даже, а неотвратимо, с каждым шагом набирая скорость, и земля при этом шла частой дрожью. Но после броненосца такое уже не воспринималось как что-то ужасное.

Первый его заход я пропустил мимо. Ушел коротко взрывом вбок в последний момент, и таран прошел в полуметре, обдав меня ветром и вонью. Тормозил он долго, вспахивая клыками мерзлую подстилку метров двадцать, и за ним остался ров глубиной по колено, из которого поднимался пар. Развернулся на месте, в чем-то даже забавным движением перебросив зад, и пошел снова.

Второй заход я встретил в лоб. Секиру выставил плашмя, встретив стык его пластин, уперся всем Духом, какой успел собрать в ноги, но удар все равно снес с места. Меня протащило спиной вперед по подстилке, и он бы впечатал меня в какое-нибудь дерево, если бы я не взлетел в воздух. Легкие на секунду забыли, как работать, кости рук затрещали.

Обмен вышел так себе. По чистому напору он был сильнее, и вопросов больше не осталось. Значит, будем действовать иначе.

Настоящий бой длился минут десять.

Я работал короткими взрывами с боков и сзади, укус за укусом. Секира входила в заднюю, живую половину хорошо, но неглубоко — шкура у него и там была на треть костью.

К тому же он, видимо из-за центра тяжести, резко смещенного вперед, умел разворачиваться задом на месте с невероятной для его габаритов и сложения скоростью. Два раза его бок доставал меня в развороте, и хотя это не было особо опасно, но как-то оскорбительно, что ли.

Был в этом бою и момент, который наглядно показывал, что Звери с развитием становились действительно умны. На пятом или шестом моем заходе он вдруг не стал разворачиваться. Ушел вперед, забирая дугой, и я, подумав, что он сбегает, устремился вдогонку, на долю мгновения потеряв его из виду за толстым стволом.

Но когда ствол кончился, вепрь уже шел на меня с другой стороны, срезав дугу молча, без своего обычного храпа. Я успел уйти вверх, взрывом, и его лобовой щит прошел подо мной, содрав кору со ствола длинной белой лентой.

Один его промах пришелся в ствол одной из огромных сосен. Ствол выдержал, но с него сошел весь снег разом, целым полем, накрыв нас обоих, и на несколько секунд бой шел в белой мгле на слух и на Дух.

Перелом боя я построил на том, что он разворачивался через левое плечо. Всегда, все разы. И во время очередного его нападения я устремился следом, а потом пошел в разворот, внутрь, к левой передней ноге, которая в этот момент несла весь его вес.

Подрубить ее я не пытался, там была все та же кость. Я ударил под нее. Взрывом, в мерзлую землю под опорным копытом.

Он не упал, но провалился передом на полкорпуса, и лобовой щит зарылся в подстилку. Бивни застряли в земле, и когда туша упала обратно на брюхо, на один длинный миг его шея открылась сверху, между затылочными пластинами и горбом. Туда я и вложил весь Дух, секиру, взрыв в руки и вес собственного падения сверху.

Хрустнуло глубоко и очень приятно. Секира ушла в шею почти до обуха, и я почувствовал через рукоять, как сила, которая только что несла эти тонны, разом потеряла направление.

Он умирал недолго и тихо. Осел, завалился набок, а потом где-то наверху равнодушно сошел очередной пласт снега.

Я стоял над ним, дышал и ждал, пока руки перестанут звенеть. Пар от туши поднимался столбом и таял в просвете между кронами, снег вокруг был истоптан, изрыт, исполосован нашими следами.

В целом я не особо пострадал. Максимум пара ушибов. Против Зверя среднего Камня, причем далеко не слабого, это можно было считать отличным результатом.

Камень вынул из его затылка, провозившись несколько минут с доступом к черепу. Он был размером с яблоко, теплый, тяжелый, и светился ровным глубоким светом. Я подержал его на ладони и, разбив на несколько осколков, быстро проглотил, прежде чем они потеряли содержавшийся в них Дух. Из-за плотности энергии с ним нельзя было обойтись так же, как с малыми, и поглотить просто через руку.

Столп принял его привычно, обнял и отложил. Разбирать такое на ходу нельзя, для этого нужен покой, а здесь был чужой лес.

Но я знал уже сейчас, без разбора: даже этот Камень, взятый полноценным боем, даст меньше половины процента дороги до четвертой Чары. Меньше половины процента. И это уже можно счесть отличным результатом.

Но ничего. Дорога есть дорога. Со временем разберемся.

Вирр уже неспешно шел ко мне через поляну, оценивая мою работу с видом мастера, а Агата смотрела с его загривка на тушу застывшим внимательным взглядом.

Мы разделали тушу тут же, втроем. То есть работали мы с Вирром, а Агата сидела на лобовом щите и ела вырезку, которую я ей отрезал первой, и болтала ножками.

К концу разделки начало темнеть, если здешнее густение серого можно называть темнотой. Обратно мы шли уже в этих сумерках, и я нес с собой несколько тонн мяса для форпоста. Часть Вирр прикопал себе, чтобы съесть попозже, а остальное осталось лесу.

Второго среднего мы нашли через день, глубже, и этот был Вирра.

Мы вышли на него под вечер, в распадке, где чаща расступалась вокруг ручья, не замерзающего, видимо, никогда, и от него шел пар и запах железа. Зверь пил. Медведь, но не белый. Темно-бурый, почти черный, ниже Вирра в холке, но шире, кряжистее.

Я снял Агату с загривка, отошел к стволу и поставил рядом с собой. Она встала, где поставили, и больше не шевелилась.

Смотреть на полноценные бои Вирра со стороны, тем более на бои против Зверей, мне доводилось нечасто, и каждый раз я смотрел с одним и тем же чувством. Со стороны было видно то, что изнутри связи терялось. Насколько он был другой.

Я дрался расчетом, считал окна, искал возможности. Вирр не считал ничего. Он тек.

Медведь встал на дыбы, во весь свой рост, и заревел так, что с ближних ветвей поехал снег. Вирр даже не сбился с шага. Он шел ровным волчьим наметом, забирая вбок, и в последний момент просто исчез с линии, на которой его ждали лапы медведя, и возник сбоку, а его челюсти уже держали медвежье предплечье.

Дальше в распадке с минуту крутился один сплошной ком. Рев, снег стеной, треск подлеска. Медведь был тяжелее и бил страшно: один его удар пришелся Вирру по ребрам, пусть и вскользь. Волка отбросило на длину тела, и я услышал через связь короткую белую вспышку боли, которая его даже не затормозила.

А потом ком распался, и стало видно, что все уже решено.

Медведь стоял враскоряку, припадая на разорванную переднюю лапу, и вертел головой, а Вирр мягко ходил вокруг него по дуге, не приближаясь, и в его ходьбе не было ни злости, ни спешки. Он ждал конца.

Медведь дернулся раз, другой, попытался достать, но провалился на больной лапе, и в этом провале Вирр вошел снизу и сбоку под челюсть, и все кончилось.

Агата рядом со мной шумно выдохнула. Я посмотрел на нее. Она следила за всем боем не мигая, подавшись вперед, и сейчас в ее красных глазах стояло выражение, которое я не взялся бы назвать. Не страх и не восторг. Узнавание, пожалуй. Как будто ей показали что-то из дома.

Камень медведя Вирр отдал мне, аргументировав, что у него есть возможность охотиться, когда я на Стене. Я не стал отказываться, разумеется.

А на пятый день со Стены в глубину Тайги вышел рейд.