Я вжался Духом в рифленый пол платформы, расставил ноги пошире и стал смотреть туда, откуда прикатились по цепи красные огни.

Гребень менялся на глазах. Только что он был пустой каменной полосой с редкими точками постов, а теперь ожил на всю видимую длину. У каждого поста возились люди. Кто-то бежал по самой кромке, пригнувшись под ветром. Снизу из Улья полз пассажирский лифт, и я мог представить, как в нем стоят, набившись плечом к плечу, поднятые по тревоге смены.

Горны все ревели. Не переставая, наплывами, один голос догонял другой, и от этого звука что-то подбиралось в животе, хотя умом я был спокоен.

— Смотрите и запоминайте, — сказал Норов. Он стоял рядом, у самого края платформы, и даже не держался. — Лично со старшими Камнями не воюет никто, даже я бы полез только в крайнем случае. Старшего кладут пушки.

— Пушки кладут до среднего, — сказал я. — Рябов говорил.

— В обычном режиме. — Он чуть повысил голос, перекрывая ветер. — А на красной ствол переводят в жор. Расход такой, что одного Мага на питание уже мало. Ставят по трое — по четверо на ствол, и они меняются, потому что дольше нескольких минут никто не выдерживает. Зато бьет такой ствол так, что закладывает уши за версту.

— И сколько таких стволов надо на старшего?

— Смотря на какого, — пожал плечами Норов. — На слабого хватит трех-четырех. На сильного собирают все, что дотягивается.

Я хотел спросить, что бывает, когда не хватает и этого, но не успел. Впереди из серого сумрака вынырнул пост, и с его площадки нам навстречу прыгнули еще силуэты.

Вагонетка даже не думала тормозить, но это и не требовалось. Первый вошел в стойку мягко, как будто всю жизнь так ездил. Второй ударился коленом, зашипел и выругался сквозь зубы.

— Тихо ты, — сказал первый. — Не на печку прыгаешь.

Потом пошло так у каждого поста. Люди ждали у кромки и прыгали на ходу, а платформа тяжелела, обрастала броней и дыханием. Норов замолчал, едва на ней появились посторонние.

Я покосился на него. Он стоял среди чужих плеч таким же чужим плечом, рядовой Пятый Круг из общего строя. Взгляд его лежал на горизонте и не выражал ничего, кроме служебной скуки. Если бы я не говорил с ним только что, мог бы поклясться, что вижу этого человека впервые.

Понятно. До декабря его для меня не в частных разговорах не существует. Я отвернулся и стал смотреть вперед.

Наконец, спустя четыре минуты мы высадились у единственного поста, что не мигал алыми огнями, а светился ими как новогодняя елка. Я подошел к краю и глянул на территорию Зверей.

Тайга за Стеной лежала серая в местных сумерках, и через эту серость к Стене шла борозда. Широченный вспученный шов, как будто под настом тащили дом. Что бы там ни ползло, оно не рыло ход, а просто раздвигало собой мерзлую землю.

Пушки били туда, поднимая фонтаны земли, но этого было недостаточно, чтобы достать Зверя, и вскоре у подножия Стены закопошилось нечто темное.

— Первый раз такого вижу, — сказал кто-то рядом.

Ко мне подскочил Рябов. Его лицо было спокойным, а вот белесые брови жили своей жизнью: лезли вверх при каждом взгляде за кромку. Он ткнул рукавицей в прыгающих с платформы, распределяя на ходу позиции.

— Пламенев. Седьмой ствол на запад.

Чтобы добраться до седьмого ствола, мне пришлось пролететь вдоль гребня почти километр. Он уже ждал на штатной позиции: рама была довернута до упора вниз, и длинное тело пушки смотрело не в тайгу, а вдоль самой Стены, под ноги.

У казенника возились трое. Наводчик, мужик лет пятидесяти с обмороженной до черноты левой щекой, лежал грудью на раме и глядел в прицельную щель. Двое других, оба Четвертые Круги, стояли по бокам казенника, приложив ладони к тусклым медным пластинам, и лица у них были серые от истощения.

Я встал к свободной пластине, третьей, и положил ладонь.

Ствол взял свое сразу. Дух пошел из меня ровной толстой струей, которую я не контролировал. Успел удивиться, до чего это непохоже на любую мою технику, а потом стало не до удивления.

— Заряд! — крикнул наводчик, не отрываясь от щели.

Выстрел я сначала ощутил, и только потом услышал ушами. Воздух над площадкой сложился и хлопнул, и сквозь ладонь пришел короткий и безболезненный толчок. Из дула вдоль Стены ушел жгут света, и где-то внизу, у подножия глухо ахнуло.

— Есть попадание! — Голос наводчика был азартным и хриплым. — По горбу пошло!

И пошла работа.

Хлопок, толчок — и жгут уходил вниз вдоль Стены, а по тайге от него бежала длинная резкая тень. Ствол пил страшно. Четвертый Круг слева от меня продержался, по моим ощущениям, меньше минуты, но его уже были готовы сменить, а тот сел прямо на лед спиной к казеннику, тяжело дыша.

Правый продержался чуть дольше. Его сменщик уже стоял наготове.

За моей спиной не стоял никто. Что ж, значит, держим.

Я не буду врать, что мне это ничего не стоило. Стоило, и много. Столп проседал. Не быстро, но ощутимо. И все же объем Духа в нем тянул минимум на Шестой Круг, а то и побольше, так что по сравнению с Четвертыми я мог держаться куда дольше. Сменные у соседних пластин косились на мою ладонь на пластине и переглядывались.

А между выстрелами я смотрел вниз в смотровую щель поверх плеча наводчика. И то, что там видел, мне не нравилось.

Зверь лез.

Теперь я разглядел его целиком. Он был похож на броненосца, если бы того раскормили до размеров амбара и поставили на шесть лап. Длиной метров тридцать, низкий, широкий, сверху сплошной горбатый панцирь в грязных потеках, а под панцирем по бокам шевелились лапы.

Задние четыре упирались и толкали. Передние две заканчивались не когтями, а одним сплошным изогнутым лезвием, вроде кирки, длиной с лодку, и этими кирками Зверь бил в Стену поочередно, всаживая их в камень на всю глубину лезвия, и подтягивал на них всю свою тушу.

Он шел вверх мерно, в одном темпе. Удар, подтяг, перехват. Удар, подтяг, перехват. Но шел.

Наши жгуты били по нему безостановочно с десяти, потом с пятнадцати, потом, кажется, с двадцати с лишним постов. И каждое попадание было на уровне атаки Седьмого Круга, а то и повыше.

По панцирю хлестало светом, от спины летели сколы с тележное колесо, летела каменная крошка из-под когтей-кирок, над Зверем стоял пар. Один раз ему угодили, видимо, в стык пластин: он глухо, утробно взревел так, что дрогнул воздух, и на несколько секунд замер, вжавшись в Стену.

А потом снова полез. Удар, подтяг, перехват.

— Да что ж ты будешь делать, — сказал наводчик почти с уважением. — Заряд!

Морозов появился на нашем посту с двумя офицерами за спиной. Сначала я его услышал, потом увидел. Голос у коменданта был поставлен отлично.

— Огонь по левой передней! По суставу, не по лезвию! Не жечь Дух зря, бить залпом по командам с первого оперативного поста!

«Первым», насколько понял, считался тот пост, что был прямо над Зверем.

Командовал комендант хорошо и действовал грамотно. Огонь собрался, залпы пошли ровнее, по счету, и бить стали не по горбу, а по местам, где под панцирем угадывались сочленения. Но эта наглухо бронированная тварь хоть и начала истекать кровью в какой-то момент, продолжала карабкаться.

Лапы у него были прикрыты той же броней, что и спина. Наплывы панциря спускались по ним почти до самых лезвий, и жгуты энергии соскальзывали с этих наплывов, срезая крошку и не доставая до живого.

Он прошел уже больше половины Стены. Панцирь был издолблен, в двух местах из-под пластин сочилось темное, одна из задних лап подволакивалась. Мы его кусали, как рой оводов быка. Вопрос был в том, успеет ли он залезть.

Я прикинул темп его подъема и темп нашей работы. Не факт, но шанс, что он доберется до самого верха раньше, чем мы его добьем, имелся. И тогда началось бы то, о чем не хотелось думать.

Морозов это тоже понимал. Я понял это по его следующим командам.

— Посты со второго западного по второй восточный очистить! Третьи Круги, к лифтам, бегом! Пятые Круги, ко мне!

Я снял ладонь с пластины и разогнул пальцы. Даже если он подготовится заранее, далеко не факт, что нам удастся избежать жертв.

Другой план стоял у меня перед глазами уже минут пять.

Был момент — короткий, повторявшийся каждые несколько секунд, — когда одна кирка Зверя выходила из камня для нового удара, и все примерные четыреста тонн висели на второй. Пушки в этот момент были все еще бесполезны: лапы оставались прикрыты. Но вот вблизи, впритык, там, куда жгут Духа не положишь, можно было попробовать выбить опору.

Убивать его я бы не взялся. Но мне это и не нужно было. Мне надо было, чтобы он прекратил взбираться. Дальше его убьет высота падения, а что не доделает высота, доделают стволы.

Шаг, и ветер принял меня.

Первые метров тридцать я просто падал. Стена вблизи не была гладкой. Ее поверхность шла крупными плитами, слитыми в одно, со швами, промороженными до стеклянного блеска. Ветер здесь не давил, как над гребнем, но все еще рвал порывами.

Метров через сто я взял правее, выравниваясь, и меньше чем за полминуты добрался до Зверя. Наверху меня явно увидели, так как огонь частично прекратился.

Вблизи он оказался еще больше. Черепаха была огромной, но будто бы слишком большой, чтобы воспринимать ее как что-то сравнимое с человеком. А этот броненосец был, конечно, куда меньше, но еще адекватного размера, чтобы ощущаться реалистичным.

Панцирь его шел буграми и наростами, изрытый нашими попаданиями, из пробоин толчками выходила темная кровь и тут же схватывалась на морозе коркой. От него несло горелым рогом, кровью и чем-то кислым, от чего сводило горло. А еще он гудел. Не голосом, а телом — низко, на такой ноте, что вибрировало в груди.

Духа по чистому объему в нем было даже не на Восьмой Круг, а будто бы на целый Девятый, хотя, как и черепаха, он не мог в моменте использовать больше энергии, чем допустимо стадией.

Это была живая мощь в колоссальном теле, по-своему даже красивая, несмотря на довольно жуткую морду, которую я разглядел, когда броненосец покосился на меня. Но я все-таки был тут не для того, чтобы любоваться.

Правая кирка вышла из камня, пошла вверх, широким замахом. В этот момент вся туша осела на левую, и я увидел то, что мне было нужно. У основания лезвия, там, где кирка входила в лапу, броневые наплывы расходились, оттянутые весом. Сустав.

Удар. Правая вошла в камень, осела под весом, левая пошла на замах. То же окно, зеркально.

Ритм у него был ровный, очень стабильный. Я просчитал четыре перехвата и на пробу, издали, кинул в открывающийся сустав сгусток алого пламени.

Сгусток дошел, лег точно в щель между наплывами. Броня там тоже была, причем и энергетическая в том числе, но тоньше, слоистая, вроде роговых чешуек. Мой огонь ее не пробил, только опалил край, но Зверь все равно дернулся.

Значит, чувствует. Значит, там живое, близко под чешуей. Я достал секиру из-за спины, перехватил ее поудобнее и пошел в атаку.

Последние сорок метров прошел одним длинным скольжением вдоль самой Стены. Гудение сорвалось, из-под панциря рванул рев, и правая кирка, вместо того чтобы бить в камень, махнула наискосок, в меня.

Я не то чтобы ждал такого, но подозревал, что это может произойти. Взрыв швырнул меня ниже и левее, лезвие прошло надо мной. В следующий миг я уже встал ему на левое плечо, если это можно назвать плечом, на броневой скат над левой лапой, и понесся по нему, поддерживая ход пламенем.

Вблизи его панцирь был почти отдельным миром. По нему шли годовые наплывы, как кольца на пне, и в бороздах между ними виднелся лед пополам с чем-то бурым. Зная, что тут он меня уже не достанет, я проскочил по панцирю к левой передней лапе, размахнулся и обрушил секиру ровно на сустав, вложив в атаку еще и все пламя, что у меня оставалось.

Огонь ударил в сочленение за мгновение до лезвия, и уже он заставил тело Зверя вздрогнуть, но затем ударила секира. И хотя ее вес для огромного броненосца должен был быть как комарик на коже, кусался этот комарик очень больно.

Тушу тряхнуло, левую лапу свело короткой судорогой, а потом она, до того жестко согнутая, вонзенная в Стену, резко распрямилась, и кирка-коготь выпала из пробитой в Стене дыры. Зверь начал падать.

Взревев то ли от боли, то ли от понимания, что уже ничего не исправить, он махнул правой в меня, слепо, наотмашь, и вот это было по-настоящему опасно. Я едва успел уйти прочь от Стены в сторону его спины, и лезвие прошло так близко, что ветер от него взъерошил мне волосы.

Правая кирка еще прочертила борозду по Стене, но это было бесполезно. Начав падать, такая туша даже с силой Зверя старшего Камня уже не могла остановиться. А так как его магия, судя по прорытому тоннелю, была связана с землей, летать, как Вирр, он тоже не мог.

Задние лапы чуть проскребли по плитам, потом его как-то перекувыркнуло и понесло вниз.

Кирки молотили по Стене на всем пути вниз, искали хват, высекали борозды и снопы крошки. Один раз правая даже зацепилась, выдержала долю мгновения, но тушу развернуло на ней, ударило о Стену спиной и сорвало окончательно.

Он падал почти полкилометра. Молча. Только воздух ревел.

Удар о землю я почувствовал, даже при том что висел в воздухе. Снизу грохнуло так, будто это было не падение, а взрыв, и следом вверх стремительно поползло облако снежной пыли.

Зверь лежал на спине. Вокруг него на десятки метров земля была вздыблена. Видимо, так он использовал свою стихию, чтобы хоть как-то смягчить падение. Шесть лап месили воздух, туша раскачивалась, пытаясь перевалиться, но не могла, вероятно, из-за дезориентации от удара.

А брюхо у него было светлое. Складчатое, голое, и ни одной защитной пластины на всю ширину.

Первый жгут Духа ударил в это брюхо, не дав мне додумать мысль. За ним второй, третий. Стволы, которым больше не надо было грызть броню, били уже не залпами, а по готовности. Спустя меньше чем минуту он, издав последний рев, окончательно затих.

Наверх я поднимался медленно. После нескольких минут обстрела из пушки и сильнейшего удара по суставу Духа оставалось очень мало, и не стоило торопиться.

Когда я встал на гребень, вокруг уже собралась толпа. Никто особо не кричал, но по гребню шел низкий, одобрительный гул из десятков голосов. Наташа, стоявшая совсем рядом, которой наверняка хотелось обнять меня, сдержалась, явно намереваясь соблюсти субординацию на публике.

И я бы махнул на это дело рукой и обнял ее сам, если бы прямо передо мной не опустился Морозов.

Он встал, заложив руки за спину, и оглядел меня снизу до верху. Гул за его спиной стих сам собой.

— Личный состав! — Поставленный, режущий голос коменданта пошел над гребнем. — Зверь старшего Камня сбит со Стены до выхода на гребень. Потерь нет. Боец, осуществивший сброс, преуспел. Гарнизон благодарит.

Он сделал паузу.

— Этот же боец самовольно покинул гребень Стены во время красной тревоги и, рискуя не только своей жизнью, но и, из-за частичного прекращения огня, в случае, если бы у него не получилось, жизнями товарищей, без приказа атаковал Зверя. Алексендру Пламеневу объявляется взыскание с занесением в личное дело. Повторение будет рассмотрено как неподчинение в бою и будет передано в трибунал. Разойтись по постам, отбой красной тревоги!

Он развернулся и пошел вдоль гребня, не оглядываясь, офицеры двинулись за ним, и по цепи постов побежали, гася горны, белые огни отбоя.

Я стоял и молчал. Возражать мне было нечего.

Комендант технически был прав. Есть устав, есть нарушение, есть взыскание. Я на его месте, вероятно, со своих ребят за нарушение приказа тоже спросил бы. Или, по крайней мере, провел бы беседу.

Но было и еще кое-что. И Морозов знал это не хуже меня. Чуть больше тысячи человек держали эту Стену. Отражать нападение старшего Камня собралась хорошая их часть, и все они видели то, что видели. Многие наверняка, как и я, и Морозов, поняли, что, если бы я не рискнул, Зверь вполне мог бы забраться на Стену.

Приказы приказами, а выводы люди делают сами, и их не занесешь во взыскание. Гул за моей спиной, когда я шел к вагонетке, так и не стих до конца.

* * *

К туше спустились через час, и меня прихватили «глянуть на свою работу вблизи». Я не отказался.

Броненосец лежал, разваленный взрывами залпов. Брюхо было превращено в месиво, лапы переломаны. Пар от его крови шел до сих пор.

В первую очередь, разумеется, полезли за Камнем. Старший офицер команды сам полез внутрь черепа броненосца, повозился и вытащил его на свет.

Старший Камень такого крупного Зверя был размером с человеческую голову. Он светился изнутри темным медовым светом, и даже с десяти шагов я чувствовал, сколько в нем накоплено Духа.

Во рту стало сухо. Вот за этим я, среди прочего, и ехал на этот север. Вот такого мне не хватало, чтобы дверь четвертой Чары перестала быть далекой.

— На склад, — сказал старший офицер, и Камень унесли к грузовой клети, завернув в войлок.

Эх… Но все по уставу. Благо у меня было право охоты, выторгованное у Морозова во время спора про Вирра.

Кстати. Я потянулся по связи к волку, дотянувшись не сразу. Связь на пустом Столпе шла тяжело, через силу, но дошла, и с той стороны пришел отклик.

У них все было тихо. Вирр лежал в снегу у корней, сытый и спокойный, и послал мне картинку. Белая макушка под его боком, мерное дыхание. Агата спала, завернувшись в мой плащ.

Я спросил его про Зверя. Как умел, картинками. Большой, копающий, шел к Стене. Показал ему борозду через тайгу, отвалы, панцирь. Вирр посмотрел мои картинки внимательно, но сказать ему было нечего.

Он не видел ничего такого и не чувствовал, чтобы от Агаты был какой-то особенный отклик в какой-то момент. Вздохнув, пожелал ему удачной охоты и, взлетев, направился к своему посту. Как бы там ни было, но дежурство надо достоять.

* * *

Посреди «ночи» в дверь постучали. Негромко, костяшками. Наташа шевельнулась во сне, дыхание ее сменило ритм, но я чуть прижал ее к себе, и она тут же расслабилась, снова погружаясь в сон. Сам я поднялся и пошел открывать.

В коридоре стоял Рябов.

— Не спите? Хорошо. — Он мотнул головой в глубину коридора. — Комендант вызывает. Сейчас.