Маленькая скрюченная фигура. Сжатая в комок, колени к груди, руки обняли колени, голова упала на них. Во льду, в двух шагах от меня, висела совсем юная девушка. Почти ребенок.

Последние два шага льда мы снимали четверть часа.

Вернее, снимал я. Вирр лег у входа в тоннель и смотрел, а жег я один самым краем алого, тонкой пленкой тепла, слизывая лед по пальцу за проход. Торопиться тут было нельзя, это я понимал уже без его подсказок.

Лед, наконец, сошел. Фигура выпала из него разом, и я подхватил ее на руки над самой водой на дне тоннеля и сразу, первым же движением, замотал в свой плащ. Мех сомкнулся, и наружу осталась торчать только голова.

На прогалине положил ее у самого входа в тоннель и присел рядом.

На вид девушке было немного лет, самый порог взрослости. Скуластое, широкое в кости лицо, кожа темнее моей даже сквозь смертную бледность. А волосы были густые и белые. Не седые или выцветшие, а чисто-белые, как первый снег.

И вроде она была цела. Ни обморожений, ни ран, кожа гладкая, губы сомкнуты спокойно, лицо разглажено, как у спящей. Казалось, ткни пальцем, и проснется. Но духовным зрением я видел пустоту.

В любом живом теле: в человеке, в мыши, в дереве, — есть Дух. В ней не было ни искры. Ни грамма. Тело лежало передо мной, как остывшая печь, выметенная дочиста, и по всему, что я знал о мире, оно было мертво. Давно и безнадежно мертво.

Тогда почему оно выглядит так живо?

Я стянул рукавицу и приложил пальцы к ее шее. Холодная. Но не ледяная и не каменная: кожа подавалась под пальцами. Я подержал руку, считая до тридцати. Никакого пульса.

Ладно, проверим более внимательно. Тонкая нить моего Духа вошла в нее через шею — на разведку, посмотреть, что там с сосудами, и…

Сердце ударило.

Я отдернул руку, как от кипятка. Оно гулко ударило один раз, всем объемом, забрав мою нить до капли, и встало опять. Я сидел над девушкой на корточках, и собственное сердце колотилось как бешеное.

— Вирр, — сказал вслух, потому что молча не получалось, — что это такое?

Он подошел и лег с другой стороны, положив морду в снег вровень с белой головой. Связь заворочалась. Он искал, как сказать, и не находил. У него самого не хватало слов, вернее того, что у нас с ним шло вместо слов. Но одно передал четко, без сомнений. И от этого одного у меня по спине прошел холодок.

«Родня. Моя родня. Не ваша».

Его родня. Не человек.

Я смотрел на белые волосы, на совершенно человеческое лицо, и внутри со скрипом переворачивалась картина мира. Зверь. Это был Зверь в облике человека.

И это никак не могло быть ее естественным обликом, то есть превращение было следствием некой способности или магии. А значит, передо мной существо той высоты, рядом с которой даже черепаха банально терялась.

Первым делом мне пришла в голову простая и грязная мысль. Убрать. Сейчас, пока оно спит, одним ударом секиры. Потому что тварь такого порядка, проснувшись, может уничтожить не просто форпост, а, возможно, всю планету.

Но я подышал и стал смотреть дальше. Прежде чем рубить, надо было понимать, что рубишь.

Нить за нитью я прошел ее тело изнутри, уже не таясь, всерьез. И чем дальше шел, тем страннее становилось.

Первое: Камня не было. Вообще. Это ведь все равно что человек без сердца. И я даже мог ощутить то место, где в ее голове должен был быть отсутствующий Камень. А это значило, что она не могла копить Дух, что, на самом деле, вызывало лишь облегчение.

Вторым были сами ткани. Мышцы, кости, связки — все, из чего она состояла, было пустым. Но при этом они пытались поглотить мой Дух с такой жадностью, что мне было сложно даже просто оценить емкость этого тела.

Копить Дух и бить им она не сможет. Но само тело, если восстановится, станет крепче и сильнее, возможно, даже меня нынешнего, в полную мою силу.

Я убрал нить и долго сидел неподвижно, размышляя. Убивать ее сейчас не стану, это я уже понимал. Но и спиной к ней поворачиваться не буду. Никогда.

До ее пробуждения прошло часа два, и я провел их с пользой.

Сначала думал. Сидел у разведенного костра, смотрел, как огонь ест смолистые щепки, и складывал картину из того, что имел. Тело Зверя высшего порядка. Человеческий облик. Ни Духа, ни Камня.

Я уже знал, что планету делали пригодной для жизни Маги Империи, давным-давно. Очевидно, что Дух для этой работы им нужен был в каких-то совершенно диких количествах.

Каков шанс, что имперские Маги использовали в качестве источников Духа невероятно сильных Зверей?

Живые хранилища. Тела Зверей такой высоты, что Духа в них хватало на то, чтобы сочиться в здешний воздух и делать его пригодным. И эти тела, истощенные отсутствием Духа, скорее всего, были в итоге сожраны местной фауной.

Но если где-то в мертвом холоде, куда не добралась ни одна зубастая пасть, опустевшее тело не съели…

Наверняка я не знал. Но прикидка отлично ложилась на все, что видел, и я принял ее рабочей. Передо мной лежало выпитое досуха хранилище. Существо, которое отдало весь свой океан этому этому миру.

Почему в облике человека, я пока запретил себе думать. Не сейчас.

Вместо этого отправил Вирра за едой. Она будет голодна, когда проснется, — это казалось мне самым надежным из всех предположений. Чем бы ни была, ела она очень давно.

Вирр вернулся быстро, неся в зубах тушку кролика размером с овчарку. Я освежевал его и нарезал, разложив куски над углями на прутьях. Зверю, наверное, сгодилось бы и сырым. Но жареное мясо мягче, а она была истощена до прозрачности, и жевать ей будет тяжело.

Сердце под плащом билось. Я слушал его и считал. Сначала удар приходил раз в долгую минуту. Потом чаще. Потом оно вошло в медленный, но ровный ритм, грудь начала подниматься, девушка начала дышала, и по телу пошло слабое, но собственное тепло. На исходе второго часа дрогнули веки.

Глаза распахнулись сразу — яркие, алые. Не воспаленные, а с красной радужкой: темный, глубокий красный, как угли под пеплом. Она всем телом разом вслепую рванулась вверх, но мой тяжелый плащ, придавив, опрокинул ее обратно.

Сил в ней не было совсем. Она забилась под мехом, потом затихла и начала выползать из-под плаща по сантиметру, не сводя с нас огромных красных глаз.

— Вирр, — тихо сказал я, — скажи ей. Никто ее не тронет. Сможешь?

Он уже говорил. Лежал неподвижно, приглушив себя до тлеющего покоя, и лил этот покой в нее. Первый раз она не поддалась, дернулась дальше и выползла из-под плаща по пояс. Второй раз замерла. На третий остановилась совсем и осталась лежать, тяжело дыша, переводя взгляд с волка на меня и обратно. В красных глазах поверх страха проступило чистое, огромное удивление.

Я медленно, напоказ, снял с прута кусок мяса, подул на него и положил на снег на расстоянии вытянутой руки от нее.

Она смотрела на мясо долгую секунду. Потом схватила и впилась зубами. Ела молча, быстро, давясь, и, пока она ела, я так же медленно поднял плащ и снова накинул на нее сверху. Она позволила. Только повела плечом, устраивая мех, не отрываясь от еды.

Дальше я спрашивал, а Вирр переводил и, признаться, это было не слишком информативно.

— Кто ты?

«Не знаю».

— Как ты оказалась во льду?

«Не помню».

— Что ты помнишь вообще?

«Ничего. Только холод. А потом мясо».

Я спрашивал и так и этак, заходил с разных сторон, и каждый раз возвращалось одно и то же. В конце концов я поверил. Она не запиралась, там и правда было пусто.

Меня это, честно говоря, укололо разочарованием. Ответы на слишком многое лежали рядом со мной, под белыми волосами, но были недоступны. Но прикидка оставалась рабочей, и я велел себе не жадничать. Живая, смирная, идущая на контакт. Для первой ночи знакомства достаточно.

— Чего ты хочешь? — спросил я напоследок.

Она задумалась. Впервые за все время расспросов задумалась по-настоящему, глядя в огонь, и Вирр честно ждал, не торопя.

«Не знаю, — пришло наконец. И следом почти без задержки: — Еще мяса».

Короткий смешок вышел из меня сам, неожиданный для меня же, и я подал ей второй кусок.

Пока она ела, я решал задачу, у которой не было хорошего решения, а только наименее плохое. В Улей ее не потащишь, это даже не обсуждалось. Значит, оставить здесь.

Холод ей, судя по всему, был безразличен совершенно: она выползала из-под плаща на мороз и даже не ежилась. Тело, пролежавшее во льду века, здешнюю зиму замечать отказывалось.

Еда будет — Вирр прокормит двоих не заметив. А окрепнет, и сама станет ему подмогой в охоте.

Оставался один вопрос. Что, если память вернется, и в памяти этой люди будут далеко не хорошими ребятами? С учетом того, что ее запечатали, очевидно, люди, это было более чем вероятно.

Я посмотрел на нее, на тощие плечи под моим плащом, на острые скулы. Без Камня ей не собрать силу. Тело, даже налившись Духом до края своей дикой емкости, останется телом — мышцами и костями.

Прорвать Стену, пробить кордон, дотянуться до обжитых земель она не сможет, для этого нужны другие порядки мощи. Да и дорастет ли оно до края? Может, так и останется полупустым навсегда.

Угроза была. Но угроза локальная, не та, от которой я обязан страховать планету.

А бросить ее тут, спасенную, отогретую и накормленную с руки, я уже не мог. Врать себе смысла не видел.

Я повернулся к Вирру и спросил прямо, словами и связью разом, потому что решение тут было его, не мое. Возьмешь ее к себе?

Ответ пришел без паузы, и в нем не было ни тени сомнения.

«Возьму. Родня».

— Тогда скажи ей. Она остается с тобой, в этом лесу. А я буду приходить.

Она выслушала, глядя на него, потом перевела красные глаза на меня, и в связи я поймал ее ответ. Ровное и простое согласие, без единого вопроса. И под согласием, глубже, слово, которым все это началось. Родня. Она чуяла в Вирре то же, что он в ней.

— Не против, если я придумаю тебе имя?

Против она не была, хотя Вирру пришлось какое-то время объяснять ей концепцию имени в целом.

— Тогда будешь Агата.

Имя пришло само, и разбираться, откуда, я не стал.

Вирр перевел. Она неожиданно очень по-человечески кивнула.

Я поднялся и отряхнул снег. Оставить ей было нечего, кроме плаща.

— Плащ твой, — сказал я. — Носи, не снимай.

Она посмотрела на мех с недоумением. Холода она не боялась, и зачем шкура поверх кожи, было также явно за пределами ее понимания. Но объяснять, почему людям нельзя ходить голыми, я был не готов ни через какую связь.

— Это плата, — нашелся наконец, — за мясо. Ты съела мясо, теперь носишь плащ. Так это устроено.

Довод про плату она приняла сразу. Завернулась плотнее и посмотрела на меня уже спокойно. Вопрос был закрыт.

— Стереги ее, — сказал я Вирру, беря секиру. — Я вернусь, как смогу.

И пошел назад к Стене через храм стометровых стволов.

* * *

Наташа уже не спала и сразу поняла по моему до сих пор немного ошарашенному виду, что что-то случилось. И я рассказал. Все: от запаха, взятого Вирром посреди леса, до последнего куска мяса. Наташа слушала, как умела слушать только она, не перебивая и не отводя глаз, и только пальцы ее сжимали край одеяла все сильнее и сильнее, пока костяшки не побелели вовсе.

— Зверь, — сказала она, когда я замолчал. Голос был слишком спокойным. — В человеческом теле. Саша, ты понимаешь, что рассказываешь?

— Понимаю.

— Нет, подожди. — Она подняла ладонь. — Черепаха, гора посреди океана, говорящая картинками, — это уже было за краем всего, что я знала о мире. Но она хотя бы выглядела как Зверь. А ты мне говоришь, что там, за Стеной, в нескольких часах хода сейчас есть существо, которое выглядит как юная девушка? И ты оставил его живым и ушел.

— Оставил. И ушел.

Она закрыла глаза, выдохнула и открыла снова. Я увидел, что паника, которой она себе не позволила, уже переплавлена в расчет. За это ее и любил, среди прочего.

— Хорошо. Военным ее сдавать нельзя, тут я даже спорить не буду: ее вскроют, а тебя закопают в допросах, как ты ее нашел. Но, Саша, дальше к ней ходить не надо.

— Почему?

— Потому что посмотри на себя со стороны хоть раз. — Она подалась вперед, и шепот ее стал жестким: — Ты сейчас один такой на планету. Глава клана в двадцать три. Пятый Круг в двадцать три. Пятый Круг, убивший Седьмой. На тебя молится половина Врат и уже косится весь Улей. Ты понимаешь, что будет, если кто-то, кому ты не нравишься, узнает, что бегаешь за Стену общаться с Демоном в человеческой шкуре? Не надо ничего доказывать, Саша, доказательства никому не понадобятся. Хватит слуха. Найдутся люди, которые сделают из него петлю для тебя и твоей репутации.

Она была права, конечно. Но это была лишь ее часть правды.

— Все так, — сказал я. — А теперь смотри с другой стороны. Агата уже привязана к Вирру. Это не мной выбор — я тут вообще не выбирал. По своей воле она от него не отойдет. Развести их можно одним способом: прогнать ее. С угрозами, силой. И вот теперь ты мне скажи, что сделает существо ее уровня с такой обидой. Камня у нее нет, силы копить нечем — все верно. Но кто знает, на что она вообще способна? Если будет рядом, я хотя бы смогу поймать момент, когда моих сил перестанет хватать, чтобы ее контролировать. Но если она сбежит? Если попадет к Черной Кости в плен? Они не станут разбираться и миндальничать.

Наташа молчала долго.

— Ненавижу, когда ты прав вот так, — устало сказала наконец и потерла глаза ладонью. — Ладно, ходи. Но, Саша, пообещай, что каждый раз, прежде чем идти, ты проверяешь все. Проверяешь, а потом перепроверяешь, и только потом идешь. Один раз поленишься, и все, что я сказала, случится.

— Клянусь. — Это было легкое обещание, потому что я и сам собирался жить теперь именно так.

Она кивнула, забрала у меня из рук рукавицы.

— Час до подъема. Ляг, хоть полежи. Дежурство у нас с тобой первое, и я не хочу, чтобы сильнейший в Улье зевал на посту.

* * *

Утро пришло сумеречное. Солнце так и не поднялось толком, свет стоял серый, вполнакала, и Рябов, распределявший смену, щурился на юг, где над Стеной весь здешний день висела низкая красная полоса.

— Привыкайте, — сказал он. — Зимой и этого не будет.

Половину клана развезли по постам вагонеткой. Это было отдельное удовольствие, стоять, вжавшись Духом в открытую платформу на скорости, от которой слезы замерзают, не успев выступить.

Пост мне достался восточный, в четверти часа хода вагонетки от Улья. Площадка под покатым навесом, чтобы срезать ветер, с узкой смотровой щелью и с пушкой. Длинный духовный ствол на поворотной раме, зарядные камни в укладке, простая механика наводки. Все вылизано, все на месте. Рябов, сдавая пост, ткнул рукавицей в горизонт.

— Служба простая. Смотришь туда. Видишь Зверя, идущего к Стене, — бьешь тревогу по духовной нити, просто чтобы остальные знали, и кладешь его из пушки, пока он не дошел. Волн тут не бывает, как у вас на юге. Пушка кладет все, что до среднего Камня, с запасом. Вопросы?

— Старший Камень?

— Старший Камень — это красная тревога и общий сбор, но старшего ты не увидишь еще долго. — Он усмехнулся. — Их за год два, ну три.

И меня оставили одного. Пятые Круги на этой Стене дежурили в одиночку, и первые часы я честно провел так, как положено. Смотрел на север. Где-то там сейчас, вероятно, шли через тайгу Вирр с Агатой.

Вагонетку я услышал на четвертом часу. С нее на мою площадку спрыгнул человек.

Мужчина лет сорока в обычной полевой броне без знаков, с лицом, которое я забыл бы через минуту, если бы не запоминал нарочно. Дух Пятого Круга, ровный, аккуратный. Все в нем было обычным.

Вот только одно «но». Под Пятым Кругом — глубже, там, куда обычное восприятие не достает вовсе, — было что-то еще. Не сила даже, а тень силы, толща, как темная вода подо льдом. Я видел ее краем духовного зрения и не мог измерить, только чувствовать, что лед тонкий, а вода глубокая.

Он встал рядом и с полминуты смотрел на север вместе со мной. А потом произнес несколько слов. Негромко, буднично, глядя перед собой. Те самые слова, которые оставил мне Ложкин перед отъездом, велев запомнить и никогда не записывать. Мужчина был Орлом Сияния.

— Слушаю вас, — сказал я.

— Игорь Норов. — Он повернулся и протянул руку. — В декабре я поведу часть ударной группы. Приехал познакомиться.

Я пожал руку и решил, что осторожность осторожностью и вежливость вежливостью, а один вопрос я задам.

— Операцией такого размера, — сказал я, глядя ему в глаза, — не может командовать Пятый Круг. При всем уважении. Но Пятый Круг ведь не все, что у вас есть, так?

Норов приподнял брови.

— Ложкин говорил, что вы наблюдательный, — сказал он.

На один удар сердца он открылся.

Тень подо льдом поднялась. Пятый Круг распахнулся, и за ним встало давление, от которого воздух на площадке стал плотным, а мой Дух подобрался сам собой.

Это не было похоже на Круги. Эфирная Сфера.

Он закрылся так же мгновенно, и на площадке снова стоял аккуратный Пятый Круг.

— Есть техника, — сказал он буднично. — Сложная, долгая, но освоившему ее она позволяет как бы откатить переход на Сферу, опустив Мага обратно до тех Кругов, с каких он прорывался.

Я молчал, переваривая. По чистой мощи то, что открылось на удар сердца, стояло где-то у Восьмого Круга, и это было ощутимо выше меня. Но это было дно среди Сфер. Хорошее у них дно.

— Сколько вас здесь?

— Больше десяти таких, как я. Трое — уровнем выше, Сферы Шести Кругов. Все пришли тихо, с ротациями и пополнениями. Никто в Улье о нас не знает. А в декабре перед самым выходом прибудет Сфера Седьмого Круга. Это не считая просто Магов службы на обычных Кругах. Операцию по лаборатории нам заваливать нельзя, Александр. Ни при каких обстоятельствах. Таких сил в одном месте Империя не собирала никогда на моей памяти.

— Какова тогда моя задача? Зачем вам я?

— Затем, что у нашего расклада есть дыра, и дыра эта называется Улей. — Норов оперся о раму пушки. — Смотрите какое дело. Седьмые Круги мы сюда вести не можем: живой Седьмой Круг в гарнизоне — это событие, и о нем точно узнают те, кому не надо. Сферы, которых мы ввели, силу показывать не могут, и до самого дня операции они рядовые Пятые и Шестые, которых трогать нельзя. Получается, что по всем открытым, видимым, законным меркам сильнейший человек в этой крепости теперь вы, убивший почти в равном бою Мага Седьмого Круга.

— И что от меня требуется?

— Забрать Улей себе.

Я пристально посмотрел на него. Он не шутил.

— После вашей черепахи, — продолжил он, — служба провела переоценку риска спящих агентов Черной Кости. Выводы были сделаны неприятные. Теперь мы обязаны считать, что и здесь, в Улье, есть их люди. Кто, сколько, на каких должностях — неизвестно. А значит, доверять мы не можем никому из состава. Включая коменданта.

— Морозов?

— Морозов, скорее всего, чист. Скорее всего. — Норов повел плечом. — Но «скорее всего» для операции такого веса — это не ответ. Однако просто снять его и посадить своего человека мы не можем. Это будет сигнал для Кости, что происходит что-то особенное. Нужно, чтобы власть в Улье сменилась сама. Изнутри.

Он повернул голову, посмотрев на меня, и я уже за полсекунды до слов понял, что он скажет.

— У вас с Морозовым уже есть конфликт. Весь Улей вчера смотрел, как вы ставили его на место. Так вот, этот конфликт должен вырасти до того, что гарнизон сам, по уставу, сместит коменданта и попросит на его место вас.

— Так можно? — удивился я.

— Есть статья. Старая, ею почти не пользуются, но она в силе. Если комендант очевидно не справляется или есть значительно более компетентный кандидат, гарнизон вправе сменить его без санкции столицы решением личного состава. Порог высокий, две трети голосов, потому статья почти мертва. — Он чуть усмехнулся. — Почти. После смены столица обязана будет прислать проверку, но тут не о чем беспокоиться. Проверка, разумеется, сделает выводы, которые нужны нам.

— А когда Улей будет мой?

— А когда Улей будет ваш, вы сможете, например, закрыть крепость от духовной связи с большой землей. Целиком, под предлогом учений. Или начать плановые проверки личного состава. Или «не замечать» поставок оружия и артефактов в Улей.

Он замолчал, давая мне подумать, и думал я, наверно, меньше, чем сам от себя ждал.

Год назад я бы отказался. Даже полгода назад. Сама затея, взять власть над полутора тысячами человек фактически обманом, через разыгранную ссору, вызывала во мне глухое сопротивление.

Но ночь на черепахе, когда из-за того, что я постеснялся утвердить свою власть, погибли люди (как убитые людьми Рогова и Зимина, так и сами заговорщики), которые, поведи я себя по-другому, вполне могли бы выжить или не встать на кривую дорожку, изменила мое отношение к власти.

Иногда нужно брать ее в свои руки даже через сопротивление и недовольство, потому что иначе будет только хуже. Главное в этом: не потерять грань, отделяющую этот подход от тирании.

— Согласен, — сказал я.

Норов кивнул коротко.

— Подробности не сегодня и не здесь. И вообще, хотя у нас есть уже подготовленный сценарий, мне и большинству других старших Орлов кажется, что логичнее будет предоставить вам свободу действий, по крайней мере поначалу. Ссорьтесь с комендантом, служите образцово, остальное придет само. И, Александр…

Он протянул руку.

— Добро пожаловать в операцию.

Я пожал ее, и в это самое мгновение по гребню ударил звук.

Он шел наплывами — низкий ревущий голос духовных горнов. Один, потом второй, потом все разом, и следом по кромке гребня, пост за постом, начали вспыхивать красные огни, побежавшие к нам, мимо нас и дальше на запад, передавая себя по цепи.

— Красная, — сказал Норов. Спокойно сказал, но руку мою выпустил сразу. — Старший Камень у Стены.

Мимо нас проскочила вагонетка и мы запрыгнули на нее.

— Везучий вы человек, Пламенев, — крикнул Норов сквозь ветер, и в голосе его была почти веселость. — Первый день службы — и сразу старший! Такое раз в полгода бывает!

Раз в полгода. Два, от силы три раза в год, говорил Рябов. Могло ли быть совпадением, что буквально несколько часов назад мы с Вирром вскрыли лед, который простоял нетронутым со времен, когда этой Стены еще не было, и вынули из него то, что не должен был почуять ни один Зверь на свете?

Я не знал, но у меня были серьезные сомнения.

В любом случае посмотреть на Зверя старшего Камня хотелось. Возможно, даже сразиться.