Пол выдержал, и это само по себе было ответом.

Лезвие ушло в камень, плиты вокруг вспучило и разорвало звездой, но под битым камнем открылся не провал, а новая темная, монолитная гладь. Мой Дух стек по ней, не находя ни шва, ни трещины.

Тот же материал, что снаружи в куполе. Дом был устроен, как орех в орехе.

Я вытащил секиру, перехватил рукоять поудобнее и ударил снова в ту же точку — всем корпусом, с оттягом. Отдача пришла в плечи, в не до конца еще зажившую трапецию, и та отозвалась знакомой корявой болью.

На этот раз скорлупа лопнула разом, и в темноту внизу ссыпался водопад щебня. Из провала дохнуло холодом и таким запахом, что все стало ясно раньше всякого зрения. Я спрыгнул следом сквозь пыль, гася скорость о края пролома, и еще в падении развернул второе зрение.

Оно разошлось, и у меня на миг перехватило горло.

Огни. Десятки, сотни огней ровными рядами, ярус под ярусом, вглубь на три этажа. Притушенные, сжатые в комок, но живые.

Пятые Круги. Шестые. Один огонь на дальнем ярусе я перепроверил дважды. Задушенная, задавленная чем-то до трети себя, но это была Эфирная Сфера.

А в стороне от людских рядов, отдельным блоком за собственной перегородкой, лежали огни другого рода: крупные и рваные, мечущиеся. Звери. Десятки живых Зверей в клетках, чей Дух бился о стены загонов с такой силой, что у меня заныли зубы. Сколько они тут просидели? Что с ними делали? Но ответов я, признаться, не хотел.

Приземлился в широкий коридор между рядами камер, в облако пыли, и один вдох просто стоял.

Пахло иначе, чем наверху. Там был камень, хлорка, кровь и машинное масло. Здесь пахло множеством людей: соломой, нечистотами, сырым камнем, и под всем этим лежал глубокий, ровный холод, как в погребе. Тусклый, ржавого оттенка свет шел от редких духовных плошек под потолком, и в этом свете ряды решеток уходили в бурую полутьму.

Дыру я пробил очень удачно, ничего не скажешь. Камеры тянулись в обе стороны, сколько хватало глаз, с решетками из тусклого металла. За решетками сидели и лежали люди.

Изможденные, в сером тряпье, с кандалами на руках, и кандалы эти я узнал без труда. То же тусклое литье, что и на браслетах в ящиках наверху.

Блокираторы Духа. Кость глушила своих пленников тем же способом, что Империя своих подозреваемых. Даже клейма литейни на дужке были те же самые.

Ближайший пленник, седой мужчина с лицом, склеенным из морщин, сидел у решетки на корточках и смотрел на меня сквозь прутья снизу вверх, не двигаясь и не мигая. Пыль от пролома оседала ему на плечи, но он ее не стряхивал.

В его глазах не было ни надежды, ни страха. Одно сплошное ожидание.

Времени на церемонии не было. Я вышел на середину коридора и набрал в легкие побольше воздуха.

— Слушать всем! — Голос, усиленный Духом, прокатился по ярусам, дробясь эхом. — Я из отряда имперской армии! Я освобожу вас, но наверху идет бой с Черной Костью, прямо сейчас! Положение тяжелое, счет на минуты! Кто может стоять — встали к решеткам! Кто может драться — когда будет освобожден, отправится наверх, к своим, через пробитую мной дыру! Остальные помогают! Работаем!

Секунду подвал молчал. А потом коридор взорвался.

Крик поднялся такой, что дрогнула пыль на прутьях, крик из сотен глоток разом, и в нем было все вперемешку: рыдание, ругань, молитвы, чей-то хохот, имена. Кто-то бился о решетку всем телом.

Кто-то кричал мне номер своей камеры снова и снова, как заклинание. Одна женщина где-то в глубине яруса просто повторяла «наконец-то», ровно, без выражения, и от этого голоса у меня по спине пошел мороз хуже, чем от крика.

Я дал этому прокатиться один раз, до конца, а потом начал с ближней камеры, с седого.

Взял решетку руками за два прута, уперся и потянул. Металл был хорош, но металл держали каменные гнезда, а камень против моих нынешних рук не стоил ничего.

Прутья вышли из гнезд с визгом и скрежетом, брызнув каменной крошкой, и я отогнул их в стороны, как отгибают ветки. Шагнул внутрь и присел перед стариком, взявшись за кандалы на сухих запястьях.

Кости у него остались широкие, просто с них все сошло. Когда-то этот человек был очень крупным.

Литье глушилок было рассчитано на то, что носитель без Духа его не сломает, хоть годами пили о камень. На то, что ломать будет кто-то снаружи, голыми руками, с Духом четырех Чар в этих руках, оно рассчитано не было.

Я свел пальцы, литье хрустнуло и осыпалось, и седой охнул, когда его собственный Дух, запертый неизвестно сколько, хлынул обратно по жилам.

Он посмотрел на свои трясущиеся ладони, сжал их в кулаки, и кулаки встали твердо.

— Спасибо. — Он шагнул из камеры, покачнулся, выровнялся.

— Вы справитесь?

— Двадцать лет на Стене. Такое не забывается, юноша.

— Тогда за мной, по камерам. Ломайте кандалы, выводите людей.

Дальше работа набирала ход с каждой минутой.

Первый десяток камер я вскрыл за пару минут, потом начал ускоряться еще больше. Решетка, кандалы, следующая. Руки быстро поймали ритм: за два прута, рывок на себя с проворотом, потом литье, хруст, дальше. Пальцам доставалось: кандалы лопались острыми гранями, достававшими кожу сквозь прорехи в перчатках, но останавливаться из-за такой ерунды было смешно.

Освобожденные, едва встав, включались. У кого Дух оживал быстрее, те рвали соседние решетки. Слабых выводили под руки в коридор и усаживали вдоль стен. Кто-то уже все организовывал и распределял, и по командирским ноткам в голосах я узнавал офицеров, взятых, видимо, с фортов и застав.

Один, с перебитым когда-то и криво сросшимся носом, устроил у моего пролома настоящий пост. Принимал слабых, сортировал сильных, покрикивал. Коротко кивнул мне между двумя командами.

Подвал оживал, и процесс кормил сам себя. Каждая вскрытая камера ускоряла вскрытие следующей, каждый вставший на ноги поднимал двоих.

По дороге к дальнему концу коридора я сосчитал освобожденных. Выходило уже за сотню, и поток нарастал. Если хоть треть из них способна встать в строй, наверху это почувствуют обе стороны.

Сферу Пятого Круга я освободил лично, добравшись до дальнего яруса. Это оказалась женщина средних лет, сухая, коротко и криво стриженная, со следами старых ожогов по шее. Ее кандалы были не чета прочим: тройные, литье в палец толщиной, с цепью в стену.

Держали ее отдельно от прочих, в камере с двойной решеткой. Я ломал это хозяйство дольше, чем три обычных камеры, и она молча смотрела на мои руки все время работы.

Когда лопнуло последнее кольцо, ее Дух развернулся так, что ближние пленники присели. По чистой силе это была треть прежней Сферы, не больше, но и треть Сферы оставалась Сферой.

— Сколько вас пришло? — спросила она вместо благодарности, разминая запястья.

Голос был ровным, деловым, будто мы продолжали разговор, прерванный час назад.

— Почти четыре сотни. Наверху наша Сфера семи Кругов держит, но у Кости перевес в высших Зверях и позиции.

— Ясно. — Она уже смотрела вверх, сквозь потолок, будто видела через экран. — Наверх выйти где?

— Моя дыра в той стороне, по ней уже выходят. Или…

Договорить не успел. Ярусом выше грохнуло, посыпалась крошка, кто-то из освобожденных, не дожидаясь указаний пробил себе дорогу сам, и в дыру уже лезли следующие.

Праведный гнев рвался наверх раньше любых команд, и останавливать его было бессмысленно, да и незачем. Каждый вышедший наверх боец сейчас стоил двоих пришедших со мной, даже несмотря на истощение: этим людям было за что бить.

Я подумывал о том, чтобы выпустить и Зверей, но потом решил не трогать.

Подойдя к их блоку один раз, я посмотрел сквозь прутья на ближайшего — среднего со свалявшейся шерстью и глазами, в которых не осталось ничего, кроме бешенства, — и заставил себя развернуться.

Жалко было до спазма в горле. Но выпущенные сейчас, обезумевшие, они не начали бы мстить конкретно Кости, а устроили бы хаос.

Работа тем временем перевалила за половину. Коридоры гудели, решетки визжали, наверх через обе дыры уходил ручеек бойцов, и я как раз ломал кандалы очередному, мальчишке лет шестнадцати с Духом едва среднего Сердца, когда весь этот гул перечеркнуло.

Сверху, из свежей дыры, вниз шла энергия. Эфир, не Дух.

Додумать, что эфирной энергии в подвале взяться неоткуда, я не успел. Успел только плашмя вскинуть секиру навстречу, обеими руками.

Луч пришел в лезвие. Раскаленный, прямой, как спица, он ударил в подставленную сталь, зашипев по металлу, и меня снесло. Не отбросило, а именно снесло спиной вперед через весь коридор, сквозь чью-то решетку, и остановила меня только капитальная стена в его конце.

Стена выдержала. Ребра, кажется, тоже — доспех принял свое, но в глазах плавали белые пятна, во рту стоял вкус железа, а руки, державшие секиру, гудели до плеч. По лезвию секиры, там, куда пришелся луч, тянулась вишневая полоса окалины.

Я вывалился из вмятины в стене и посмотрел на того, кто пришел.

Он спускался через дальний пролом неторопливо, не считая нужным ни спешить, ни вставать в какую-либо стойку. Пыль от пролома расходилась вокруг него, не смея сесть на одежду.

Мужчина за сорок, плечистый, с породистым скучающим лицом, тяжелым подбородком и залысинами надо лбом, в добротном темном облачении без единого знака различия.

Эфирная Сфера пяти Кругов, развернутая в полную силу, и ее давление уже заполняло подвал. Пленники по коридору приседали, вжимались в стены, у слабых шла носом кровь.

Он смотрел только на меня, мимо сотен пленников, мимо развороченных решеток, и спускался ко мне. От этого прямого, делового внимания Сферы по хребту прошел холод. Кто-то наверху понял, кто выпустил пленных, и прислал за мной инструмент подходящего калибра.

Мысль щелкнула где-то на задворках: Ложкин обещал, что Сферы Черной Кости внутрь не пройдут, что их задержат. Эта прошла. Значит, наверху что-то сломалось.

Но что именно, я отсюда узнать не мог. Экран подвала резал мое восприятие наглухо в обе стороны. Мысль пришлось убрать. На нее не было времени. Потому что Сфера, не долетев до пола, повела ладонью в сторону ближайших камер. Неоткрытых. С живыми людьми за решетками.

Я успел раньше.

Взрыв из-под подошв бросил меня через коридор, наперерез, быстрее собственной мысли. Я вломился в Мага всем весом, тараном, плечом в корпус, снося его замах и его самого прочь от камер, в сторону уже освобожденного пустого пролета.

Допустить, чтобы Сфера била по клеткам с беспомощными, было нельзя, и об этом даже не думалось, это просто исполнялось телом.

Его Дух, плотный, вязкий, тяжелее моего в каждой точке касания, встретил мой на полпути, и удар, который разорвал бы Седьмой Круг, всего лишь сдвинул его на десяток шагов. Но сдвинул.

— Круг? — спросил он с высоты своего превосходства, и в голосе было чистое недоумение, без злости.

Пока он договаривал, я уже был в воздухе, и секира пошла сверху, с полного замаха, со всем, что было в Столпе. Начинать бой со Сферой можно только так: раньше, чем она решила, что бой начался.

Он принял секиру на косой заслон из сияния, и от точки встречи по подвалу лег веер трещин. Меня отбросило отдачей, его качнуло, и я успел поймать искру надежды. Но она прожила недолго.

По чистому запасу энергии мы стояли примерно вровень. Я чувствовал это ясно: его резервуар против моего Столпа, вес на вес. Но между нами лежала разница, которую я сейчас впервые пробовал шкурой: его энергия была другого порядка.

Эфир. Там, где я тратил ведро, ему хватало кружки. Его заслон, поставленный небрежно, одной рукой, выносил мои удары почти в полную силу, и на пробитие одного такого заслона у меня уходило втрое, вчетверо больше силы, чем у него на защиту.

Я пробивал их. Каждый раз пробивал — в этом и была единственная хорошая новость. Но за каждым пробитым заслоном стоял следующий, поставленный так же небрежно, и эта небрежность говорила о разнице между нами больше, чем любой его удар.

Секира сверху, взрыв в упор, телекинезом обломок решетки ему в спину, снова секира. Пару раз я даже доставал. Раз чиркнул по плечу, вспоров ткань, раз продавил заслон настолько, что он всерьез ушел с линии, впервые потратив на меня движение ног.

Но все это были царапины на наковальне. Он оборонялся вполсилы, экономно, с ленцой мастера, и с каждым обменом смотрел на меня все внимательнее.

Первые секунды меня спасали две вещи. Напор, потому что я не давал ему ни одного спокойного вдоха, связывая ближним боем, и его собственное неверие, потому что Пятый Круг, стоящий против Сферы, не укладывался у него в голове.

Но потом он собрался, и бой переломился за пару секунд. Его Дух перестал обороняться и двинулся на меня разом, со всех сторон, эфирная толща без формы и слабых мест, и мои удары стали вязнуть в ней.

Меня сдавило, смяло мой заслон в лепешку, выдавило из ближней дистанции, и я на миг потерял его из виду в собственном смятом Духе. В открывшийся просвет пришел луч. Направленный мне точно в голову.

Я увидел его рождение, белую точку на его ладони, и понял с абсолютной ясностью, что уклониться не успею. Тело уже само шло вбок, на вбитой выучке, но луч был быстрее тела, и в растянутый до смолы миг я успел подумать коротко и глупо: «Не хочу умирать вот так!»

Луч ушел в потолок, проплавив в нем колодец, руку Сферы снесло вверх, вместе с лучом, ударом сбоку, которого не ждали ни он, ни я. В коридоре между нами встала фигура, и я не сразу понял, что вижу.

Женщина, из освобожденных. Я видел ее в общем потоке четвертью часа ранее и принял за обычную пленницу. В сером тюремном тряпье, босая, почти лысая.

Рук у нее не было — обеих, по плечи, только давние, зажившие культи. Удар, спасший мою голову, она нанесла чистой силой, оформленной в подобие крыла. На щиколотках под тряпьем темнели рубцы от кандалов. Ее ковали за ноги.

В ней ощущалась сила Сферы шести Кругов, однако страшно, безнадежно истощенная, сожженная до углей, на самом дне себя. Плен выпил ее почти до конца, и то, что осталось, она сейчас поставила на кон все, без остатка.

— Мальчик, — голос у нее был спокойный и надтреснутый, и смотрела она не на меня, а на него, — этот мой. А ты иди вниз, в глубину. Там, под нами, есть еще уровень, самый важный. Там они держат тех, над кем работают всерьез и там есть еще минимум две Сферы. Иди.

— Вдвоем мы его… — начал я.

— Уходи. — Она не спорила. — Одна я его не убью, конечно, но и он меня не убьет так быстро, как ему кажется. Мы старые знакомые. Иди, мальчик. Спасибо тебе за освобожденные руки… За ноги, — поправилась она, и в надтреснутом голосе мелькнуло что-то почти веселое.

Маг Сферы смотрел на нее, и скучающее выражение лица у него наконец сменилось. Он ее узнал. И то, что проступало теперь на этом лице, было не скукой и не злостью, а очень старой, очень личной ненавистью пополам с осторожностью.

Спорить после такого я не стал. Нигде в камерах Фаи не было, а значит, она могла обнаружиться в том самом более низком уровне. Тех, кто еще сидел по камерам, освободят и выведут сами освобожденные, да и наверху без меня справятся.

— Спасибо, — сказал я ей в спину и поспешил прочь, а позади подвал раскололо первым разменом двух Сфер.

Спуск нашелся быстро. Широкий пандус в дальнем конце подвала, уводящий вниз широким коридором, и черная скорлупа тут была не потолком, а самими стенами: пандус прорезал ее насквозь единственной дорогой в глубину. У этой дороги меня и ждали.

Двое. Маги Седьмого Круга, свежие, в темной броне без знаков. Стояли они, перекрывая пандус по всей ширине. Один впереди, с длинным клинком, второй за его плечом, с готовой техникой на руках — синеватой, гудящей. Стража глубины, оставленная здесь на случай ровно такого гостя, как я.

Времени на красивый бой у меня не было совсем.

Наверху в подвале дрались две Сферы, и я не знал, чем это кончится. Еще выше шло сражение, в котором каждую минуту умирали люди. К тому же появление Сферы Черной Кости в тюрьме не выходило у меня из головы.

Из всего этого следовало одно: экономить глупо. Секунды стоили дороже Духа.

Я не стал прощупывать. Встал в начале пандуса, дал им секунду посмотреть на меня, собрал взрыв под ногами и за спиной, во всю ширину пандуса, и выстрелил собою в них, как ядром из ствола пушки. В замкнутой каменной трубе это было решение на грани дури, и я это знал, когда принимал его.

Мир сложился в грохот и давление. Стены поймали взрыв, не дав ему уйти, обернули вокруг меня и вернули сторицей: волна ударила по ушам, зубам и глазам изнутри. Что-то в голове лопнуло с ощущением, но уже без звука. Волна, догнав, добавила мне в спину, и скорость вышла такая, что ближайший страж успел только начать движение.

Секира дошла до него, и первый же удар с полного хода, со всей массой разгона за лезвием, прошел его заслон и его самого насквозь.

Второй оказался удачливее, имея чуть больше времени. Он ушел от тарана перекатом по стене, и его техника сорвалась с рук мне вслед. По спине, по новой пластине хлестнуло чем-то тяжелым.

Но пластина спасла: приняла и спружинила, отдав в ребра болезненным, но терпимым ударом. Я погасил остаток импульса о стену подошвами, оттолкнулся, и мы сошлись всерьез: удар на удар, без места для маневра, моя секира против его клинка.

Но менять удар на удар, вес на вес я любил и, как Практик, вероятно, умел лучше любого на этой планете. Первый обмен он пережил, попятившись на несколько шагов вниз и оставив на стене коридора длинный росчерк. Во втором я сменил уровень на замахе, взяв ниже, чем он прочитал, и хотя из-за такого резкого движения его клинок успешно прочертил мне по виску, срезав кусок уха, лезвие секиры сделало свое дело.

Еще удар — и второй страж, лишенный сначала ног, а потом головы, сполз по стене и осел у ее подножия.

Я стоял над телом, тяжело дыша ртом, и не сразу понял, что не так. Потом дошло. Тишина была не вокруг. Тишина была во мне.

Я не слышал собственного дыхания. Не слышал, как сыплется крошка со стен, как гудит под ногами пол. Щелкнул пальцами у самого уха, ощутил щелчок подушечками, но звука не было.

Сказал вслух «раз, два» и почувствовал слова горлом, губами, костью черепа, глухой внутренней дрожью, но и только. Взрыв в замкнутой трубе, отраженный стенами, взял свою цену: обе барабанные перепонки лопнули. И я, признаться, вообще не представлял, сколько займет восстановление такого тонкого повреждения.

Ну, значит, глухой. Я поспешил дальше вниз, в глубину.