Дверь в конце пандуса оказалась шлюзом. Плита в ладонь толщиной на утопленных петлях, с ребрами жесткости по всей высоте. Но поддалась она от одного толчка. Ее просто оставили распахнутой.

Я вошел с секирой наперевес в своей новой тишине. Собственные шаги доходили до меня толчками через подошвы, дыхание жило где-то в груди глухой дрожью, и от этого казалось, что иду по дну очень глубокого озера.

Духовное зрение охватило нижний уровень за один вдох. Круглый зал в добрую сотню шагов поперек, высокий, с ровным куполом потолка, и от него лучами расходились ответвления — широкие коридоры в глубину скорлупы.

Глаза добавили остальное. После верхних ярусов, после копоти, решеток и черной чешуи стен, этот зал бил по зрению белизной. Белый камень пола, белый камень стен, ни одного шва от стыков. Свет шел из молочных полос под потолком, ровный, без теней.

И запах. Спирт, щелок и что-то травяное, острое, а вокруг чистота: вылизано все до последнего шва. Пол под ногами был выведен с легким уклоном к желобам вдоль стен, и желоба блестели. Их мыли. Часто, тщательно.

Верхние ярусы подземелья были тюрьмой с копотью и вонью. А здесь была лаборатория.

Левая стена зала была заполнена камерами. Аккуратный ряд, каждая в рост человека и в три шага глубиной, вместо передней стены толстое стекло. За стеклами спали люди. Именно спали: на узких лежаках, укрытые серой тканью, и руки у них лежали свободно, с чистыми запястьями без единого следа железа.

Кандалы тут, выходит, просто заменял сон. У стекла каждой камеры висела медная пластина. Колонки значков, даты, строчки убористым почерком, у кого пластина одна, у кого — три подряд.

У одного из спящих Дух отчетливо показывал Седьмой Круг. Мужчина лет сорока на вид с полным, зрелым, чистым Седьмым Кругом, и пластин у его стекла висело аж пять. Дверь его камеры, однако, выглядела точно так же, как остальные. Его нужно будет освободить первым, обязательно.

Вдоль правой стены стояли колбы. Стеклянные цилиндры в человеческий рост, каждый на каменном постаменте, с оплеткой из трубок, уходящих в пол. По трубкам медленно, толчками, шло что-то, отдающее в духовном восприятии тем самым черным Духом.

Жидкость в колбах была темная, красно-бурая, и духовное зрение опознало ее раньше разума. Кровь Зверей. Много крови разных Зверей, и по всей ее толще тонкими жгутами тоже ходила знакомая чернота, как дым в воде.

А внутри колб, в этой крови, висели люди. По одному на колбу. Живые. Огни их Духа горели сквозь темную жидкость приглушенно, но стабильно, почти тем же сонным огнем, что и у пленников в камерах.

Сколько же их тут держали? Я пошел вдоль них, считая колбы, и на шестой из бокового прохода мне навстречу выскочил человек.

Маг Второго Круга. Немолодой, сухой, в светлом рабочем халате, с пятнами на рукавах. Он вышел быстро, почти выбежал, и встал между мной и колбами, раскинув руки. Губы его быстро, зло двигались, и в моей тишине я собирал слова по этим губам.

— Варвару не отдам, — читалось там, — результаты моих трудов.

Он говорил еще, много, тыкал пальцем то в меня, то в колбы за своей спиной, на «моих трудов» прижал ладонь к груди всей пятерней. Наверху шел бой, весь его мир мог в любой момент кончиться, а он продолжал защищать эти колбы. И на сухом лице поверх злости лежала самая настоящая гордость.

Что он делал с людьми в этих колбах, я видел своими глазами. И после его слов стало очевидно, что делал это добровольно.

Я сжег его с десяти шагов. Один выдох алого пламени, и на белом полу остался уголь в форме человека и осыпь пепла вокруг. Второй Круг против моего пламени сейчас был буквально бессилен. На то, что он мог бы стать ценным пленником для Империи, мне было глубоко наплевать.

Что-то внутри все-таки дернулось от этого. От угля на белом полу, от легкости, с которой я пустил пламя. Отнимать жизни, кажется, начало становиться непростительно легко, пусть даже это были гнилые и мерзкие жизни.

Но это была война, и я не имел права думать лишнего. Колбы вскрыл тоже быстро. Провел лезвием секиры вдоль ряда, отправив с лезвия один длинный росчерк силы. Он прошел аккуратной горизонтальной чертой по стеклу всех колб разом.

Стекло лопнуло. Верхние половины я придержал телекинезом и откинул назад, чтобы люди не выпали на груду битого стекла. Темная кровь плеснула наружу волной, разлилась по белому камню и потекла к желобам.

Людей из колб я аккуратно вытащил тем же телекинезом и уложил в рядок на сухом месте. Потом нужно было повернуть головы набок, чтобы темное вытекло изо рта, и дождаться первого самостоятельного вдоха. У иных он пошел лишь с третьего толчка в грудину.

Четырнадцать человек. Фая лежала седьмой в ряду.

Я узнал ее сразу, и все во мне рванулось туда, через головы остальных. Это движение пришлось задавить и заставить себя идти по порядку. И вот, наконец, до нее дошла очередь.

Живая. Пульс читался, глубокий и сильный. Целая: обе руки, обе ноги, ни ожогов, ни рубцов, только на сгибах локтей и над ключицами темнели точки от трубок. Волосы отросли ниже лопаток. Лицо стало худее и старше, но это было ее лицо, спокойное, спящее. Я насухо, зачем-то очень тщательно вытер ей лоб и щеки тряпьем, что нашлось в углу зала, в ящиках.

Но было и глобальное изменение в ее теле. У Фаи в груди горели четкие шесть Кругов. Год назад, отправляясь на черепаху, я оставил девушку Первого Круга, а теперь она получила Шестой.

Но он был настоящий. Ни какой-то противоестественной накачки, ни даже черного Духа в жилах — такое я бы увидел с первого взгляда. Значит, все это действительно работало. Колбы, кровь Зверей. Эксперименты этой лаборатории могли дать скачок на пять ступеней за несколько месяцев.

Следом сам собой пришел вопрос о цене. Сколько таких колб опустело за эти годы, чтобы четырнадцать нынешних оказались успешными образцами? Мне не хотелось об этом думать.

Первыми очнулись и встали на ноги две Сферы пяти Кругов. Мужчина и женщина, оба в возрасте и оба с Духом такой глубины, что обычные Сферы того же уровня могли лишь кусать локти от зависти. Внизу нашлись союзники, и какие.

Но радовался я зря.

Они встали, качнулись, поймали равновесие и застыли. Стояли и чуть-чуть покачивались, с пятки на носок. Глаза у обоих были открыты, но совершенно пусты.

Я подошел, заглянул в лицо женщине, провел ладонью у самых ее глаз. Зрачки исправно сузились на свет. Но на ладонь, на меня, на весь мир вокруг отвечать было нечему.

Тронул ее энергию струйкой своего Духа — вежливо, как трогают за плечо. Энергия отозвалась всей глубиной Сферы и снова замерла. Тела были целы. Дух в порядке. Но того, кто всем этим пользовался, в телах будто бы больше не было.

Я решил проверить пленников камер. Подошел к Седьмому Кругу, нашел взглядом нить сонного гнета, идущую откуда-то из-за стены, и пережег ее коротким касанием алого пламени. Человек за стеклом вдохнул глубже, шевельнулся, открыл глаза.

Глаза у него были вполне осмысленными. Он увидел меня через стекло, увидел секиру, разгромленный ряд колб за моей спиной, и во взгляде прошла быстрая, живая работа. Страх, расчет, снова страх.

На стеклянной плите, по сути, не было даже замка, и единственной ее функцией было экранирование Духа. Я отвел ее в сторону и старательно сказал, слыша голос только костью:

— Вы свободны. Наверху свои, имперский штурм, бой почти кончился. Идемте, я помогу вам подняться.

И тут он закричал. Я увидел этот крик: распахнутый рот, жилы на шее. А потом он бросился на меня. Чистым телом, с голыми руками, вообще без Духа. Седьмой Круг ударил, как пьяный грузчик, а то и вовсе как животное — без техники, без навыков, вообще без понимания, что делает.

Я мягко взял его в захват. Но он забился так, что не навредить ему стало довольно сложно: выворачивался из собственных суставов, бил затылком мне в скулу. На очередном рывке в его предплечье сухо хрустнуло под моими ладонями. Он сломал себя сам, но продолжил рваться с той же силой.

Короткий, выверенный удар в основание шеи… Тело обмякло, и я уложил его обратно на лежак. Потом вернул стекло на место, как мог восстановил своим Духом нить от него к источнику сонного морока и постоял, глядя на спящего.

Вот тебе и подмога. Седьмой Круг, который без разбора бросается на всех подряд и дерется, не щадя своего тела, забыв про то, что он Маг. И пустые Сферы, которые умеют только стоять на месте. Что бы Кость ни выращивала, воевать оно сегодня не будет.

Наверху между тем продолжали умирать мои товарищи. Каждую минуту, которую я тут стоял, шальная техника находила чью-то спину. В комплексе я уже сделал что мог, а значит, оставалось одно.

Всех этих оставить внизу, включая Фаю, которая тоже уже поднялась и так же бессмысленно глядела в пространство. Наверху шел бой, огонь и лед летели куда попало, и тащить пленников значило фактически убить их. Здесь же толстая скорлупа, глубина, тишина. Здесь безопаснее.

Фаю я усадил у стены, накрыв наготу тряпьем.

— Я вернусь, — сказал ей. — Слышишь? Разберусь наверху и сразу вернусь за тобой. Честное слово.

Она никак не отреагировала. Я поднялся, взял секиру. Двигаться обратно через весь комплекс было слишком долго, к тому же кто знает, как быстро нам потом придется эвакуировать этих людей.

Был некоторый риск заморозить их холодом поверхности, но я понадеялся, что установленные в стенах генераторы тепла будут достаточно мощными. Так что просто рванул под потолок, где уже не взрывами, а пламенем, сжатым до луча «Горном и тиглем», выжег из потолка пластину диаметром около полутора метров. Потом, уже с куда меньшими проблемами, проплавил себе путь через мерзлый камень и лед.

Когда выскочил на поверхность и осмотрелся, стало заметно, что бой сильно перемешался. Пока я работал внизу, фронт распался, и долина дралась очагами. Тут звено против звена, там одиночка против троих, дальше — свалка тел в тридцать.

Между очагами носились шальные техники: огонь, камень, лед — все вперемешку, куда попало. В этой каше я заметил три Духа, от которых свело челюсть. Три Сферы пяти Кругов. Наши. И все три дрались за Кость.

Предатели, значит, даже среди проверенных.

Держали баланс пленные. Серые, босые, изувеченные, в лохмотьях. Они дрались с отчаянной злобой, и даже истощенные Круги и покореженный Дух не помогали их противникам победить так просто. Без них мы этот бой уже проиграли бы.

Счет бойцов я провел по привычке и на секунду пожалел об этом. С начала боя каждая сторона недосчиталась примерно полутора сотен людей.

Кольцо моего клана, однако, держалось очень даже уверенно. Плотный круг обороны, над ним — Мишин зонт-маяк. Кольцо держалось и даже огрызалось во все стороны. Но и в нем стало на два Духа меньше, чем я оставлял.

Не собираясь ждать, потратив эти несколько секунд лишь на анализ ситуации, я рванулся к ближайшему бойцу Кости Шестого Круга и развалил его напополам одним взмахом секиры. И уже собирался броситься к следующему, когда вдруг ощутил, что в Мишин зонтик летит что-то ужасное.

По форме это был обломок сосульки, только размером с крепостную башню — граненый, синий в сердцевине. Шел он по пологой дуге почти точно в середину кольца, где находились раненые.

Взрыв под собой, взрыв за спиной, полный, без экономии. Я выстрелил собой наперерез, разгоняясь так, что глаза чуть вдавило внутрь. Секиру развернул плашмя на ходу, влил в лезвие столько пламени, сколько оно могло взять.

Сошлись мы над самым кольцом. Удар пришелся всей плоскостью, лед лопнул по граням и широким веером разошелся крошевом. Крошево осыпало щиты кольца безобидным градом. Меня же остатком разгона пронесло сквозь это облако вниз, и погасить весь ход я сумел только о землю, отправившись в длинный юз по снегу, с трудом удерживая равновесие и вообще не следя за положением секиры.

В результате ее плоскость, хаотично мотавшаяся вокруг меня, со смачным стуком врезалась в голову Артема, неудачно оказавшегося на траектории моего падения.

Он сел в снег, держась за макушку. Потом поднял на меня слезящиеся глаза.

— Саша! Мать твою!

— Жить будешь, — сказал я, подавая ему руку.

Он ответил что-то еще, длинное, но это я прочитать по губам уже не успевал. Потому что та, от чьей магии откололась та сосулька, меня заметила.

Я почувствовал взгляд раньше, чем увидел ее саму. Давление легло на плечи как мокрый брезент. Женщина висела высоко над долиной — вернее, висел в воздухе орел, на котором она сидела.

Сфера семи Кругов. Она не видела меня напрямую из-за тела высшего Зверя, но это ей ни капли не мешало. В воздухе возле ее плеча начала расти новая глыба, направленная уже явно на меня.

Клан, долину, бой, — все это я убрал из головы одним усилием, оставив только ее и лед. Единственное, что еще успел решить, — это направление. От своих. Каждый метр, на который я утащу это внимание в сторону, будет спасением.

Я пошел вверх и вбок, широкой спиралью, взрывами через каждые полвдоха, и за мной пошел ее лед.

Сосульки. Град сосулек: с копье, с оглоблю, с бревно, с башню. И летели они с совершенно непредсказуемых углов. Я уходил от залпа справа, а меня уже ждал залп сверху и сзади, из точки, где секунду назад было лишь чистое небо.

От первого веера ушел целиком. От второго почти целиком — черкануло по плечу. Третий и четвертый я уже разбивал секирой, но часть веера прошла мимо лезвия.

Плечо и бедро задело почти разом. Потом бок — глубоко, с проворотом. Потом ударило в спину, в новую пластину.

Я быстро покрылся ранами, и с ними пришел адский холод. Он морозил меня изнутри. Из каждого повреждения холод шел в глубину тела по сосудам — вверх, к груди, к голове. Ее лед был будто живой и работал даже после попадания. Я буквально заживо замерзал на лету.

Ответ у меня был один. Алое пламя.

Я пустил его внутрь. Тонкими нитями по собственным сосудам, навстречу холоду, и отдельным кольцом обвел мозг, потому что, если холод дойдет туда, все остальное станет неважно.

Тело взвыло. Слова про горение изнутри оказались точными до последней буквы. Весь полет превратился в удержание смертельного баланса. Чуть больше пламени — и я сварю себя сам, чуть меньше — и лед дойдет до сердца или головы.

Долго так жить, понятно, было нельзя. Это понимал я, и это явно видел Ложкин, сражавшийся с ней. Наверняка это осознавала и она, потому что новые веера пошли чаще и шире. Но увлеклась она мной на несколько ударов сердца дольше, чем могла себе позволить.

Ее огромный белый орел, высший Зверь, рухнул наперерез копьям Ложкина, защищая хозяйку, принял три на себя и начал падать грудой перьев и льда.

А четвертое копье достало ее саму. В живот, на взлете, когда она, вскочив с трона, устремилась в небо.

Копье она разбила за секунду до того, как оно пронзило ее насквозь, но рана все равно была ужасной даже для тела Эфирной Сферы. Ее Дух просел на треть за мгновение, и тут же стало очевидно, что бой с Ложкиным на этом кончился. Теперь одолеть ее ему будет раз плюнуть.

Через тишину в моих ушах прогремел голос. Через кость, через грудину, через зубы — два слова, вбитые Духом в сам воздух долины с такой силой, что их буквально услышал даже глухой.

— Белый Код!

Кость побежала. Вся разом, врассыпную, из всех очагов битвы, бросая раненых. Это, вероятно, было самое организованное бегство из всех, что я видел.

Женщина, придерживая рану в животе рукой, тоже устремилась к горизонту. Ложкин бросился за ней. За звеньями Кости устремились и наши бойцы: погоня на глазах превращалась в жатву.

Это была безоговорочная победа.

Но я висел над долиной и смотрел на все это ровно один вдох. Потом перевел взгляд на купол комплекса. Черный горб скорлупы, дыры от штурма, мой колодец, выходящий из земли чуть в стороне от купола.

Белый Код. Это не было похоже на простую команду к отступлению. Если Кость знала о нападении, если подготовила такую засаду, они не могли не предусмотреть сценария, в котором проигрывают. И меньше всего лидерам Кости в этом случае было бы нужно, чтобы мы захватили их лабораторный комплекс, полный оставленных ради правдоподобной приманки результатов исследований и секретных документов.

Прикидка, всего лишь прикидка. Но там была Фая и остальные, кого я оставил, потому что в той лаборатории было безопаснее. Безопаснее.

Я упал в колодец раньше, чем додумал слово до конца.

Тело промерзло до костей, в сосудах горело пламя, противостоящее продолжающему проникать в тело холоду. Руки и ноги не слушались нормально, и я контролировал свое положение чисто Духом.

Белый зал встретил меня таким, каким я его оставил. Ровный свет, стерильность и неподвижные люди — спящие либо в непонятном трансе.

Телекинез широкой охапкой подхватил все четырнадцать тел разом. Столп отдавал на все это энергию последними крохами, ведь резервов почти не оставалось, но экономить уже было бессмысленно — бой закончился.

Спящие за стеклами оставались лежать. Я мог бы унести еще парочку, но в любом случае нужно было бы возвращаться за остальными, так что я не стал распыляться и рванул обратно в колодец, таща все четырнадцать тел за собой, как бусинки на нити.

Выскочив наружу, дотащил всех безвольных пленников и выложил их прямо на снег. Обнаженные, ничего не понимающие, на морозе более минус ста они должны были погибнуть за считаные минуты даже с учетом силы Кругов. Но к нам уже спешили медики, сопровождаемые Наташей и Ниной.

Я кивнул им и, управляя телом через телекинез, указал пальцем обратно на колодец.

— Там остались еще! — крикнул, надеясь, что меня услышат.

— Стой! — ответила Наташа. — Подожди!

— Присмотри за Фаей! Я сейчас.

И ушел обратно в дыру.

Я подскочил к первой стеклянной заслонке и намеревался ее просто разбить, чтобы не терять времени на открытие.

Вспышка пришла из сердца комплекса. Сквозь стены и защитные экраны залов — ярчайший Дух, какой я только видел. Даже ярче, чем у черепахи. Решение заняло меньше удара сердца. Спасение людей было правильным делом, но, умерев, я бы уже никому не помог.

Развернулся и рванул к колодцу, и это был, кажется, самый быстрый рывок за весь мой день.

Но тот Дух оказался быстрее.

Волна прошла сквозь весь комплекс, и колодец на глазах вспыхнул ярко-белым. А потом из него прямо в меня ударила ледяная пика на скорости даже большей, чем атаковала Сфера семи Кругов.

Секиру я успел развернуть поперек в последний момент. Пика вошла в лезвие и прошла ее насквозь, как доску, но линию удара удалось сбить, а сам импульс оттолкнул меня прочь. Вот только из-за ледяной энергии в теле я не успел стабилизировать свой полет.

Секиру вырвало из ладоней, меня бросило через зал подобно камню из пращи. Стену я встретил головой.

На ударе алые нити пламени, что гонялись по сосудам вокруг черепа, просто взорвались. И последним, что я увидел, был ослепительно-белый свет. Он вспыхнул перед глазами, а потом просто резко кончился. Весь до конца.